<<
>>

УНИФИКАЦИЯ МИРА И ИЗМЕНЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЫ

Осведомленность — это наркотик для воображения: от­того лишь, что каждый школьник на Западе знает, что заокеанские открытия, сделанные западными мореплавате­лями около четырех с половиной веков назад, есть эпохальное историческое событие, взрослые умы склонны принимать все последствия этого как нечто само собой разумеющееся.

Поэтому, адресуясь к западной публике, я не буду просить извинения за то, что скажу, сколь драматичны и революци­онны были последствия этого подвига наших отважных пред­ков, пересекших океан. Этот подвиг вызвал не что иное, как полную трансформацию мировой карты — разумеется, не в физическом смысле, но в смысле «расклада» человечества на том отрезке земной поверхности, на котором оно обитает и который обычно называли ойкуменой.

Это изменение всей среды обитания человека будет моей первой темой, которая, однако, приведет нас к двум другим. Внешние изменения какой-либо величины обычно вызывают соответствующую перестройку человеческих отношений; И в самом деле, оглядевшись внимательно вокруг, мы увидим,

что у большей части человечества последствия тех путе­шествий-открытий, какими бы недавними они ни были даже в самом мелком историческом масштабе, уже вызвали реши­тельные изменения в перспективном взгляде на историю. Это и будет моей второй темой, но она вновь потянет за собой новую, обнажив один парадокс. То большинство человечест­ва, о котором я упоминаю, находится, разумеется, вне запад­ного мира, и парадокс состоит в том, что мы здесь, на Западе, остались единственными во всем мире, чей взгляд на историю все еще находится на «до-Васко-да-Гамовском» уровне. Лично я не считаю, что этому допотопному западному взгляду на историю суждено долго оставаться неизменным. Не сомне­ваюсь, что и нам, в свою очередь, предстоит переориентиро­ваться, и в нашем случае это состоится в прямом смысле этого слова. Но зачем же ждать, пока История, подобно ка­кому-нибудь прусскому солдафону позапрошлого века, схва­тит нас за шиворот и повернет нам голову прямо? И хотя наши соседи были недавно научены именно таким способом, неприятным и унизительным, мы должны справиться успеш­нее, ибо нам не удастся сослаться на то, что нас захватили врасплох, как их.

Факты смотрят нам в лицо, и, если чуть напрячь историческое воображение, можно предвосхитить то принудительное обучение, что нам предстоит. Греческий философ-стоик Клеанф обращается к Зевсу и Фортуне с мольбой даровать ему способность следовать за ними по собственной воле не отступая; «ибо, — добавляет он, — если я упаду духом или восстану, мне все равно придется пройти этот путь».

Итак, углубимся в предмет нашего разговора, напомнив себе о революционном изменении карты мира.

Известно, что человечество по своей природе склонно — всегда и везде — к опасному преувеличению исторического значения современных ему событий вследствие того, что они важны лично для того поколения, которое охвачено этими событиями. И все-таки я рискну предположить, что когда

век, в котором мы сейчас живем, останется достаточно дале­ко позади, чтобы будущие историки могли его рассмотреть в более широкой перспективе, то конкретное, современное нам событие, о котором мы ведем речь, встанет над горизон­том прошлого, как горный пик над равниной. Под выраже­нием «век, в котором мы живем» я подразумеваю последние пять-шесть тысяч лет, за которые человечество, существовав­шее до того уже по крайней мере 600 тысяч лет, добилось того скромного уровня социальных и нравственных достижений, которые мы называем цивилизацией. Я называю недавнее изменение карты мира «современным», ибо те четыре или пять столетий, в течение которых оно совершается, являют­ся лишь мгновением на временной шкале, что раскрыли перед нами геологи и астрономы нашего времени. А когда я пытаюсь представить себе перспективу, которая откроет события по­следних пяти-шести тысяч лет будущим историкам, я думаю о тех, кто будет жить на 20 или 100 тысяч лет позже нас, — принимая на веру утверждения современных западных уче­ных о том, что жизнь на этой планете существует уже около 800 миллионов лет и что планета будет обитаема по крайней мере столь же долго (если, конечно, чрезмерное развитие западного технологического ноу-хау не оборвет историю на полуслове).

Если мое притязание на историческое значение рассмат­риваемого события покажется слишком нескромным, то да­вайте вспомним, каким экстраординарным было это измене­ние карты мира. Оно имеет, я бы сказал, два аспекта, причем второй из них особенно сенсационен. Во-первых, начиная с 1500 года (будем считать в привычных понятиях нашей эпо­хи) человечество объединилось в единое всемирное общество. От зарождения истории до примерно этого времени земной дом человечества был разделен на множество изолированных жилищ; начиная с 1500-х годов человеческий род стал жить под одной крышей. Это было совершено велением Божиим с помощью человеческой деятельности, и вот здесь-то мы

Цивилизация перед судом истории подходим к поистине сенсационному заключению. Испол­нителем этого революционного шага в жизни человечества могло быть любое из различных обществ, представленных на карте мира в тот момент, когда сей шаг совершился, но кон­кретное общество, которое его реально сделало, как раз на­именее соответствовало цели.

Пытаясь вырваться из привычной западной мыслитель­ной установки и посмотреть на эту проблему с менее эксцен­тричной точки зрения, я стал спрашивать себя, кто из неза­падных известных деятелей, живших во время, когда несколь­ко групп западных мореплавателей пустились в рискованное предприятие по объединению мира, был в самом центре мира и был самым осведомленным наблюдателем; и я нашел тако­го человека в лице императора Бабура. Бабур был потомком Тамерлана в пятом поколении, то есть потомком того самого трансокеанского завоевателя, который предпринял послед­нюю попытку объединить мир путем сухопутных вылазок из континентального центра. Во время жизни Бабура (1483— 1530) Колумб достиг Америки, следуя морем из Испании, а Васко да Гама — Индии, следуя из Португалии. Бабур начал свой жизненный путь как правитель Ферганы в долине Як- сарта: маленькой страны, которая была центром ойкумены со II века н.э. Бабур завоевал Индию 22 года спустя после того, как Васко да Гама прибыл туда морем.

Наконец, что не менее важно, Бабур был писателем, его великолепная авто­биография на родном для него тюркском языке отражает недюжинный ум и проницательность.

Каков же был кругозор Бабура? К востоку от Ферганы он включал в себя и Индию и Китай, а на западе простирал­ся до отдаленных родственников Бабура — османских турок. Бабур учился у турок военному искусству и восхищался их преданностью исламу и доблестью в распространении исла­ма. Он называет их «Гази Рума»: счастливыми воинами, ко­торым удалось то, в чем с треском провалились примитивные мусульмане-арабы, то есть ему удалось отвоевать для ислама

родину восточноправославного христианства. Мне не удалось найти ни одного упоминания о западном христианстве ни в мемуарах Бабура, ни в исчерпывающем географическом ука­зателе при великолепном переводе г-жи Беверидж. Разуме­ется, Бабуру было известно о существовании франков, по­скольку он был образованным человеком и хорошо знал свою исламскую историю. Если бы у него был случай упомянуть о них, он, вероятнее всего, описал бы их как жестоких, но не стойких неверных, живущих в отдаленном уголке мира, на самой западной оконечности одного из многих полуостровов Азиатского континента. Примерно за четыреста лет до его времени, продолжил бы автор, эти варвары предприняли дьявольскую попытку вырваться из своего тесного и непри­ютного уголка на широкие и богатые просторы Рума и Дар- уль-Ислама. Это был критический момент для судеб ци­вилизации, но неотесанные агрессоры были остановлены гением Саладина, а к их военным неудачам прибавилось сокрушительное моральное поражение, когда христиане Ру­ма, столкнувшись с необходимостью выбора между двумя возможными будущими повелителями, избрали традицион­ный путь, предпочтя «тюрбан Пророка» «папской тиаре» и приняв благо османского мира.

Создается впечатление, что прибытие кораблей франков в Индию в 1498 году, за двадцать один год до первого набега самого Бабура в Индию в 1519 году, ускользнуло от внимания Бабура, если только его молчание не объясняется не столько незнанием, сколько ощущением, что блуждания по свету этих морских цыган недостойны упоминания историка.

Так что же, этот, как будто образованный трансокеанский ученый и че­ловек дела не заметил предостережения в плавании порту­гальцев вокруг Африки? Неужто он не сознавал, что покори­тели океана, франки, обошли ислам с фланга и зашли ему в тыл? Да, я думаю, что Бабур был бы страшно удивлен, если бы ему сказали, что та империя, которую он основал в Индии, вскоре перейдет от его потомков к франкским преемникам.

Цивилизация перед судом истории

Он не имел даже отдаленного представления о тех изменени­ях, что произойдут в мире между его поколением и нашим сегодняшним. Но все сказанное не ставит под сомнение уче­ность Бабура; это еще один пример странности в определении приоритетного события в истории нашего времени.

С 1500 года карта ойкумены действительно преобрази­лась до неузнаваемости. До тех пор она представляла собой полосу цивилизаций, охватывающую Старый Свет от Япон­ских островов на северо-востоке до Британских островов на северо-западе: Япония, Индокитай, Индонезия, Индия, Дар- уль-Ислам, православный христианский мир Восточной Рим­ской империи (Рум) и другой христианский мир на Западе. Хотя эта полоса как бы провисала в середине от северной умеренной зоны к экватору и поэтому проходила через до­вольно широкое разнообразие климатических зон и природ­ных особенностей, социальная структура и культурный ха­рактер этих обществ были на удивление единообразны. Каж­дое из них состояло из массы крестьян, живших и работавших почти в тех же условиях, что и их предки на заре агрокульту­ры где-то за шесть — восемь тысячелетий до того, и ничтож­ного меньшинства правителей, обладавших монополией на власть, избыточное богатство, праздность, знания и мастерс­тво, которые, в свою очередь, умножали их могущество. В Ста­ром Свете существовали одно или два еще более ранних поколения цивилизации того же типа. В 1500 году некоторые из былых цивилизаций еще хранились в памяти, в то время как другие были забыты (и вынесены снова на свет совре­менными западными археологами). В тот же период в Новом Свете существовали две цивилизации такого же типа, неиз­вестные в Старом Свете и едва знакомые между собой.

Живые цивилизации Старого Света контактировали друг с другом, однако не настолько близко, чтобы почувствовать себя чле­нами единого общества.

Их контакт в том виде, в каком он существовал до 1500 года, осуществлялся и поддерживался по двум различным линиям

коммуникации. Существовал морской путь, который более поздним поколениям западных людей будет известен как маршрут пароходной компании «Пенинсулар энд ориентал стимшип Ко.» из Тилбери в Коуби. С1500 года и практически до недавнего времени, что сказалось и на жизни моего праде­да, командовавшего одним из пассажирских парусников ком­пании «Онорабл Ист-Индиа Ко.» (яркое воспоминание дет­ства), ушедшего в отставку до открытия Суэцкого канала и никогда не служившего на паровом судне, этот морской путь по цепи внутренних морей пересекался перешейком между Средиземным и Красным морями или — по-другому — меж­ду Средиземным морем и Персидским заливом. В средизем­номорской и японской частях этого морского пути движение было зачастую очень оживленным, а примерно со 120 годадон.э. понеслась заразительная волна морских экспедиций, начатая греческими мореплавателями из Александрии, проторивши­ми путь на Цейлон; волна прокатилась на восток до Индоне­зии и дальше, пока не привела полинезийские каноэ к остро­ву Пасхи. Тем не менее, при всем риске и романтике этих дозападных первооткрывателей, морской путь, открытый ими, так и не получил первостепенного значения как способ ком­муникаций между цивилизациями. Основная линия контак­тов проходила по степям и пустыням, прорезавшим полосу цивилизаций от Сахары до Монголии.

Для человека степь была практически морем, только су­хопутным, что до самого конца XV века христианской эры делало ее более удобной для общения, нежели соленое без­брежное море. Это безводное море имело свои сухопутные корабли и порты без гаваней. Галеоны степей — это верблю­ды, степные галеры — лошади, степные порты — караван- сараи, промежуточные порты — в оазисах, конечные пункты приписки — на берегах, где песчаные волны «Пустыни» раз­бивались о «Засеянное»: Петра и Пальмира, Дамаск и Ур, тамерлановский Самарканд и китайские торговые ряды у ворот Великой Китайской стены. Лошади, бороздящие степь,

Цивилизация перед судом истории вместо парусников, бороздивших океаны, были основным средством передвижения, которое связывало отдельные ци­вилизации, существовавшие в мире до 1500 года, причем связывало в той степени, непрочной и слабой, в какой они действительно поддерживали контакт друг с другом.

В этом мире, как видите, Фергана Бабура была центром мира, а тюрки во времена Бабура были центральным родом в семействе наций. Тюркоцентричная история мира была опубликована уже в наше время последним из великих про­западных османских турок, президентом Мустафой Кемалем Ататюрком. Это был блестящий прием для поднятия мораль­ного духа своих соотечественников и еще более блестящий пример подлинной исторической интуиции, ибо начиная с IV века христианской эры, когда из степей были изгнаны последние из индоевропейских народов, и вплоть до XVII ве­ка, увидевшего падение тюркских династий Османов, Сефе- видов и Тимуридов, соответственно в Малой Азии, Иране и Индии, тюркоязычные народы действительно были крае­угольным камнем азиатской дуги, державшей на себе пояс цивилизаций «до-Васко-да-Гамовского» периода. Все эти двенадцать столетий сухопутные связи между отдельными цивилизациями были под контролем тюркской степной мо­щи, и из своей центральной позиции в этом «до-Васко-да- Гамовском мире» тюрки совершали свои завоевательные нашествия на восток и на запад, на север и на юг, в Маньчжу­рию и Алжир, на Украину и в Декан.

Теперь мы подходим к великой революции: технической революции, благодаря которой Запад составил свое состоя­ние, одержал верх над всеми остальными живыми цивили­зациями и насильно объединил их в единое общество все­мирного характера в буквальном смысле этих слов. Револю­ционное изобретение Запада — это использование океана вместо степи в качестве основного средства всемирной ком­муникации. Передвижение по океану вначале на парусниках, затем на пароходах позволило Западу объединить весь оби-

таемый мир, включая обе Америки. Фергана времен Бабура была центром мира, объединенного конным сообщением че­рез пространство степей; но в течение жизни Бабура центр мира вдруг сделал неожиданный огромный прыжок. Из глу­бин континента он прыгнул на его крайнюю западную око­нечность и, покружив вокруг Севильи и Лиссабона, устро­ился на время в елизаветинской Англии. В наши дни мы наблюдаем, как этот ветреный центр мира перепорхнул вновь, на этот раз из Лондона в Нью-Йорк, хотя это перемещение в еще более эксцентричное положение на другом берегу «се­ледочной лужи» (Атлантического океана) — всего лишь собы­тие местного масштаба, несравнимое по значимости с прыж­ком времен Бабура из степных портов Центральной Азии к океаническим портам Атлантики. Тот огромный прыжок был вызван внезапной революцией в средствах передвижения. Степные порты были выведены из строя, поскольку океан­ские парусники вытеснили верблюда и лошадь; а сейчас, когда на наших глазах океанские пароходы вытесняются самолетами, мы можем задать вопрос, не собирается ли центр мира вновь совершить прыжок — и на этот раз столь же сен­сационный, как и в XVI веке, — побуждаемый технической революцией, не менее радикальной, чем замена типчака Ба­бура в XVI веке каравеллами Васко да Гамы. Я вернусь к этой возможности к концу нашего разговора. А пока, перед тем как мы свернем сухопутную карту мира от Бабура и развер­нем морскую карту, державшую позиции со времен Бабура до наших дней, попробуем сделать перекличку среди отде­льных цивилизаций, на которые была разделена человеческая раса до поколения Бабура, и кратко поинтересоваться их историческим мировоззрением.

Однородность, которую эти отдельные цивилизации де­монстрируют в сфере культурного развития и социальной структуры, распространяется и на их историческое мировоз­зрение. Каждое из этих обществ было убеждено в том, что оно единственное цивилизованное общество в мире, а остальное

Цивилизация перед судом истории человечество — варвары, неприкасаемые или неверные. При такой точке зрения очевидно, что по крайней мере пять или шесть цивилизаций до Васко да Гамы должны были пребывать в заблуждении, а продолжение истории показало, что на самом деле ни одна из них не была права. Все варианты заблуждения, без сомнения, в равной мере ошибочны, но они могут не быть в равной мере абсурдны, так что весьма поучительно посмот­реть на полдюжины соперничающих и взаимно исключающих версий всеобщего мифа «простого народа» в порядке возрас­тания пренебрежения здравым смыслом.

Для китайцев их сектор земного шара обозначался как Поднебесная, иначе — все поднебесье, а территория под не­посредственным правлением имперского правительства на­зывалась Срединным царством. Эта точка зрения с невозму­тимой уверенностью изложена в знаменитом ответе велико­го императора Цзяньлуня (правил в 1735—1795 годах) на письмо короля Великобритании Георга III, предложившего установить между монархами дипломатические и торговые отношения.

«Что же до твоей просьбы о том, чтобы аккредитовать одного из твоих подданных при моем Небесном Дворе и доверить ему контроль над торговлей с Китаем, то она про­тиворечит всем традициям моей династии и не может никак быть исполнена... Церемонии и законы наши настолько от­личаются от ваших, что если даже твой посланник и усвоит что-либо из них, то и тогда ты не сможешь привить их на твоей чужой для нас почве... Управляя всем миром, я пресле­дую одну цель, а именно: сохранить благое правление и ис­полнить предназначение Государства... Чужие и дорогостоя­щие цели меня не интересуют. Я не придаю особого значения вещам экзотическим или примитивным, и в товарах твоей страны мы не нуждаемся»[§].

Если бы посланец варваров лорд Макартни разгласил деликатный секрет, что его правитель периодически терял рассудок, император ничуть бы не удивился. Ни одному вар­варскому князьку в здравом уме не пришло бы в голову об­ращаться к Сыну Неба, как если бы он был ему ровней; а уж тон составителя британского послания, даже принимая во внимание его невежество, должен был показаться поистине наглым в свете всей истории, как ее понимали Цзяньлунь и его окружение.

Цзяньлунь самостоятельно творил историю, покорив по­следние из диких кочевых племен Евразийских степей и прекратив таким образом дуэль между «Пустыней» и «Засе­янным», которая была одной из основных нитей в ткани истории последних трех тысячелетий. Сын Неба достиг этого исторического свершения практически в одиночку. Единст­венный, кто мог бы претендовать на свою долю участия в этом процессе, был царь Московский. «Варвары Южного моря» (как китайцы называли западных морских цыган, ко­торых прибило к южному берегу Китая с той стороны) не принимали абсолютно никакого участия в достижении этой великой победы во славу оседлой цивилизации. Однако лич­ные достижения государственного мужа и воина Цзяньлуня мало что добавляли к сиянию, исходившему от Сына Неба ex officio (по должности). Империя, которой он правил, была самой древней, самой преуспевающей и самой милосердной из всех существовавших политических институтов. Основа­ние ее в III веке до н.э. дало цивилизованному миру цивилизо­ванное правительство, составленное из отобранных на кон­курсной основе и в высшей степени культурных гражданских служащих, вместо международной анархии, в которую вверг­ли человечество отдельные суверенные государства, руково­димые по наследству феодальным нобилитетом и развязы­вавшие постоянные междоусобные войны. В течение пре­дыдущих двадцати веков этот тщательно обустроенный мир время от времени давал сбои, но эти сбои всегда оказывались

Цивилизация перед судом истории кратковременными, и к концу правления Цзяньлуня послед­нее из возрождений Срединного царства было в своем апогее. В этой политической оболочке сохранилось интеллектуаль­ное сокровище: наследие философских школ, искавших от­веты на фундаментальные вопросы метафизики и этики. И сыны Срединного царства показали, что их врожденная интеллигентность и искусство управления государством бы­ли под стать широте взглядов, которую они проявили, вос­приняв великую иноземную религию, рожденную в Индии, — махаяну, — для удовлетворения духовных запросов, которым их собственная оседлая цивилизация не смогла предложить адекватных решений.

Исходя из этих исторических предпосылок, спросим себя, был ли Цзяньлунь не прав, отвечая таким образом Георгу III. Несомненно, многие из моих западных читателей улыбнутся, читая его ответ. Разумеется, они улыбаются оттого, что знают последствия, но что эти последствия доказывают? Только то, без сомнения, что император Цзяньлунь и его советники не подозревали о том, какую безграничную мощь обрели «вар­вары Южного моря» благодаря практическому применению новых открытий физической науки. Во время миссии лорда Макартни в Китае было немало образованных людей, причем многим из них, находившимся тогда в цветущем возрасте и при ответственных постах на императорской службе, довелось дожить до того времени, когда Великобритания развязала войну с Китаем и диктовала свои условия под дулами пушек. Но не доказывает ли такое продолжение истории, что Цзянь­лунь был столь же мудр в своей политике необщения, сколь и неинформирован относительно военной мощи «варваров Южного моря»? Его интуиция предостерегла его от приоб­ретения «экзотических и примитивных» британских товаров, а одним из самых экзотических товаров, предложенных бри­танскими купцами императорским подданным, был опиум. Когда власти запретили эту торговлю, как и должно было сделать уважающее себя правительство, варвары воспользо-

вались своим военным преимуществом, чтобы пушечным огнем с моря ввести в Китае британскую торговлю на бри­танских же условиях. Я понимаю, что это весьма упрощенное описание «опиумной войны», но по существу это правда, и единственное, что можно сказать в пользу виновников дан­ного международного преступления, — это то, что с тех самых пор они стыдились своей акции. Я хорошо помню это, наде­юсь, искупающее ощущение стыда, переданное мне еще в детстве моей матерью, когда я спросил ее об «опиумной вой­не» и она рассказывала мне о ней.

Голос Истории, который, как сирена, внушил пекинскому Сыну Неба иллюзию, будто он является уникальным пред­ставителем Цивилизации с большой буквы, сыграл ту же злую шутку в 1500 году с его «двойником» — царем Москов­ским. Он также был правителем последнего воплощения мировой империи, которая временами переживала упадок, однако каждый раз неизменно возрождалась вновь. Универ­сальный мир, установленный Августом в Первом Риме, на берегах Тибра, был вновь установлен Константином при Втором Риме, по сторонам Босфора; а когда Константино­польская империя после троекратного падения и возрожде­ния — в VII, XI и XIII веках христианской эры — покорилась неверным туркам в 1453 году, скипетр перешел к Третьему Риму — Москве, чье царство, как предполагалось, будет веч­ным (так должны были думать все благочестивые москови­ты). Московский наследник Римской державы унаследовал к тому же культурные достижения греческих предшествен­ников Рима; и как будто этого недостаточно, он был еще и Богоизбранным защитником великой иноземной религии — христианства, принятого языческим греко-римским миром в надежде на духовное возвышение. Наследник Греции, Рима и Христа, а через Христа — Богоизбранного народа Израиля! Призвание Московии выглядело в глазах московитов столь же убедительным, сколь и уникальным.

Если бы притязания царя дошли до внимания Сына Не­ба, он, вероятнее всего, воспринял бы их с некоторой долей

Цивилизация перед судом истории снисходительности. Когда за пятнадцать столетий до рево­люционного переворота Васко да Гамы, изменившего карту мира, первая империя Цинь предприняла дерзкий бросок через сухопутное степное море и чуть-чуть задела «кончи­ками усиков» окраины первой Римской империи, китайские покорители пустынь высокопарно озаглавили свое необыч­ное открытие Да Цинь — Великий Китай на Дальнем Западе. Но Цинь и Да Цинь всегда были разъединены между собой соседями, заявлявшими свои претензии и на ту и на другую стороны. В глазах индусов, например, буддизм, который Китай столь ревностно воспринял от Индии, был не чем иным, как некоей аберрацией индуистской ортодоксии (бла­гополучно забытой у себя дома). Только брахманы держали монополию на истинные обряды, священные книги и верную теологию. Большая часть населения даже в Индии и, разу­меется, каждый человек — мужчина, женщина или ребенок — за пределами Священной земли арьев были в положении неприкасаемых изгоев. Мусульманские покорители Индии хотя и обладали сильнейшей материальной мощью, но в глазах индуса им не под силу было очиститься от их риту­альной нечистоты.

Мусульмане со своей стороны были так же строги к ин­дуистам, как индуисты — к китайцам и мусульманам. С точ­ки зрения мусульман, пророки Израиля были вполне при­емлемы, и Иисус был последним и величайшим Пророком Господа до его главного Посланника — Мухаммеда. Претен­зии мусульман были обращены не к пророку Иисусу, а к христианской церкви, которая поработила Рим, капитулиро­вав перед языческим греческим политеизмом и идолопо­клонством. Из этого постыдного предательства Откровений Единого истинного Бога ислам вычленил и восстановил чис­тую религию Авраама. Между христианским политеизмом, с одной стороны, и индуистским политеизмом — с другой, вновь засиял свет монотеизма: ислам давал надежду миру.

Традиционная шкала ценностей ислама очень ярко про­является в заключительной фразе великого египетского ис-

торика Аль-Габарти его описания событий, происшедших в год Хиджры 1213: «Итак, этот год подошел к своему концу. Среди беспрецедентных событий, происшедших в этот год, самым зловещим было прекращение паломничества из Егип­та [в священные города Хиджаза]. Они не прислали святых Покровов (kiswah) для Каабы и не прислали Сумы (surrah). Ничего подобного не случалось в нашем времени и никогда во время правления Бану Османа. [Поистине] расположение событий подвластно лишь одному Господу»[**].

Что же это за удивительный год? По нашим западным понятиям, год, соответствующий году Хиджры 1213, — это период с 1798-го по июнь 1799 года. Это был год, когда На­полеон высадился в Египте, а слова Аль-Габарти, которые я процитировал, венчают его чрезвычайно яркое и проникно­венное описание этой поистине драматической «войны ми­ров». Я, как марсианин, был, помню, ошеломлен, когда впер­вые прочитал эту фразу. И тем не менее нельзя, читая Аль- Габарти, не относиться к нему серьезно. Он, несомненно, занял бы одно из первых мест в списке ведущих историков цивилизованного общества на сегодняшний день. Я еще вер­нусь к этому высказыванию и попытаюсь убедить моих за­падных коллег, что наше обывательское стремление посме­яться над ним должно превратиться в смех над собственным далеким узкоместническим мышлением.

Ибо сейчас мы подходим к двум действительно достойным смеха поразительным случаям, когда локальная цивилизация воображала себя единственной цивилизацией на Земле.

Японцы искренне верили, что их страна — это «Земля богов» и оттого она неприступна для завоевателей (хотя сами японцы незадолго до того сами завоевали эту страну до са­мого северного побережья, где жили их менее удачливые

Цивилизация перед судом истории

северные предшественники, «волосатые айны»). Япония — Срединное царство! Да в 1500 году Япония была еще фео­дальным обществом в состоянии безобразной анархии, от которой Китай был избавлен императором Цинь Ши-хуанди еще в 221 году до н.э. Того, чего Китай добился для себя так давно и без посторонней помощи, Япония не могла достичь спустя и тысячу лет, пользуясь всеми благами заимствован­ной у Китая мирской цивилизации и высшей индийской религии, также перенесенной на ее почву через Китай. Мог­ло ли быть большее безрассудство? Кстати, кажется, могло, ибо западный вариант вселенского заблуждения определен­но переплюнул японский. Франки в 1500 году серьезно ут­верждали, что истинной наследницей Израиля, Греции и Рима была не восточноправославная церковь, но их собст­венная и что именно не западная, а восточная церковь была церковью схизматиков! Послушать франкских теологов, так можно было вообразить, что именно четыре восточных пат­риархата, а не римский патриархат изменил Символ Веры, включив в него filioque. А если прислушаться к «римским императорам германской нации» в их политической поле­мике с греческими и русскими последователями Августа и Константина, то можно представить, будто не в латинских, а в греческих и восточных провинциях погибло римское имперское правительство в V веке после Рождества Христо­ва, чтобы уже никогда не возродиться вновь. В 1500 году дерзость франкских притязаний на то, чтобы называться избранным народом, могла ошеломить любого достаточно информированного и беспристрастного третейского судью. Но следует отметить еще один, даже более удивительный, факт. С тех пор протекло четыре столетия — и каких столе­тий! — а франки и сегодня поют все ту же старую песню; правда, сегодня поют ее соло, ибо остальные голоса в хоре цивилизаций, тянувшие в унисон этот ложный напев в 1500 году, постепенно, один за другим к нашему времени изменили свою мелодию.

Успешное перевоспитание незападного большинства че­ловечества в то время, пока западные умы все еще вязнут в архаической тине, само по себе не является свидетельством врожденной остроты ума или добродетели. Рождение муд­рости — это спасительный шок, а незападные общества пере­жили громадное потрясение, вызванное бурным воздействи­ем западной цивилизации. И только Запад один избежал такого бесцеремонного обращения; не затронутая — пока — переворотом собственного изготовления, наша цивилизация все еще тешится самодовольной и небрежной иллюзией, ко­торой баловалась ее «противная сторона», пока не почувство­вала вразумляющего толчка нацеленных рогов альтруиста поневоле — западного быка. Рано или поздно отголоски это­го толчка, без сомнения, докатятся и до самого Запада, но на данный момент этот двуликий Янус продолжает дремать: атакующий бык где-то за границей, у себя дома — одинокая теперь Спящая Красавица.

Шоковые удары, полученные другими цивилизациями, были действительно столь сильны, что могли бы разбудить Семерых. Представьте себе психологический эффект британ­ского давления 1842 года на некоторых китайских ученых и государственных мужей, достаточно пожилых, чтобы помнить обращение Цзяньлуня с миссией лорда Макартни за сорок девять лет до этого! Почитайте Аль-Габарти! Я смогу привес­ти здесь лишь его описание одного инцидента, последовав­шего за внезапным появлением — в пятницу восьмого месяца Мухаррам года Хиджры 1213 — двадцати пяти иностранных кораблей на рейде египетского порта Александрия.

«Пока горожане недоумевали, что здесь понадобилось иноземцам, небольшая лодка причалила к берегу и из нее высадились десять человек... Эти иноземцы сказали, что они англичане, и добавили, что ищут каких-то французов, кото­рые отплыли в неизвестном направлении в составе довольно значительного флота. Они сказали, что боятся, как бы фран­цузы не предприняли неожиданную атаку на Египет, по-

Цивилизация перед судом истории скольку им известно, что народ Египта не сможет отразить атаку захватчиков и помешать им высадиться... Иноземцы продолжали: «Мы готовы остаться в море на кораблях, чтобы защитить город и охранять побережье; мы не просим у вас ничего, кроме провизии и воды, и готовы заплатить за это». Знатные люди, однако, отказались... вступить в какие-либо отношения с англичанами и сказали им: «Эта страна при­надлежит Султану, и ни французам, ни другим иноземцам делать здесь нечего; поэтому будьте добры покинуть наш город». При этих словах английские посланцы вернулись на корабли и поплыли искать провизию и воду где-нибудь в другом месте, дабы Бог мог завершить труд, предопределен­ный Его волей».

Когда читаешь дальше, понимаешь, что эти gesta Dei per Francos побудили восприимчивого доктора университета Аль-Азхар к тому, чтобы начать собственное перевоспитание немедленно же. Одним из первых актов французов после оккупации Каира было устройство научной выставки с де­монстрацией приборов, и наш историк был среди посетителей. Отметив, что французы, очевидно, приняли мусульман за детишек, которых можно увлечь всякими трюками, и что это скорее говорит об инфантильности самих французов, Аль- Габарти тем не менее откровенно выражает свое восхищение показанными достижениями французской науки. (Он отме­чает, что из того ущерба, который французы потерпели в результате восстания, спровоцированного их же собственным высокомерным и властным поведением в самом начале, боль­ше всего их, по-видимому, удручала утрата некоторых науч­ных приборов, уничтоженных в доме известного ученого Кафарелли.) Но интерес Аль-Габарти к французской науке уступает тому впечатлению, которое произвело на него фран­цузское правосудие. Французские солдаты за мародерство приговариваются к наказанию и по личному приказу Напо­леона платят за свои преступления жизнью. (А когда коман­дующий оккупационной французской армией генерал Клебер

был убит фанатиком-мусульманином, то убийцу ждал насто­ящий справедливый суд. Это искренне восхищает Аль-Габар- ти, и он, как всегда, откровенно записывает свое мнение, отмечая, что мусульмане в подобных обстоятельствах не под­нялись бы до такого нравственного уровня. Он настолько глубоко заинтересован процедурой и так стремится точно воспроизвести ее, что включает в свои записи судебный про­токол, воспроизводя документы дословно на плохом арабском языке французской военной канцелярии.)

Когда наблюдаешь, с какой быстротой и готовностью египетский ученый, мусульманин Аль-Габарти, усвоил фран­цузский урок, причем весьма далекий от того, чтобы быть «без печали», мысли обращаются к ряду выдающихся осман­ских государственных деятелей прозападного направления: это Мехмед Али из Каваллы, македонский армейский коман­дир, пришедший в Египет и увидевший, что там делают фран­цузы, а затем продолживший революционный труд Наполе­она после его ухода[††]; это султан Селим III, лишившийся жизни в Константинополе за девять лет до высадки Наполе­она в Александрии в пионерской попытке перестроить Ос­манскую империю на западный лад; это и султан Махмуд II, которому удалось после долгого — в полжизни — терпеливо­го ожидания осуществить политическое завещание своего сородича-мученика, и, наконец, последний — по времени, но не по важности — президент, Мустафа Кемаль Ататюрк, ко­торый завершил уже в наше время революцию в жизни ос­манских турок, начатую еще султаном Селимом примерно за

Цивилизация перед судом истории шесть поколений до того. Эти османские имена вызывают в памяти имена подобных им фигур в других частях мира: архизападника Петра Великого и его большевистских духов­ных наследников; искусных архитекторов Реставрации Мэй- дзи в Японии; бенгальского синкретиста Рам Мохан Роя, который, перенеся это понятие в область религии, выразил характерное индусское уважение к истинным ценностям ма­терии и духа — с каким бы негодованием ни отряхивали пыль оскверненного порога этого ересиарха со своих незапятнан­ных ног ортодоксальные индусские пандиты.

По вдохновению или повелению этих могущественных «иродиан» — а движущей силой была обычно смесь увещева­ния и принуждения — молодое поколение незападных об­ществ, когда-то разделенных, а ныне сметенных Западом в одно, опутанное всемирной сетью, в наше время в буквальном смысле учится в западных школах. Оно усваивает урок За­пада из первых рук в университетах Парижа или Кембриджа и Оксфорда, в Колумбийском университете или Чикагском; и когда я разглядываю лица в своей аудитории Сенат-Хаус в Лондонском университете, я с удовлетворением замечаю там представителей этих обществ. Элита во всех незападных обществах сейчас уже практически полностью рассталась со своим традиционным эгоцентричным локальным мировоз­зрением. Часть этой элиты, увы, заразилась западной идео­логической болезнью национализма, но даже национализм с точки зрения незападных обществ обладает хотя и отрица­тельным, однако достоинством экзотического пророка. Он также извлекает их из их племенной раковины. Короче го­воря, тем или иным путем эмоционально трудный, но ин­теллектуально стимулирующий опыт ураганного штурма со стороны Запада позволил этим незападным людям, изучаю­щим социальные науки, осознать (а какого усилия воображе­ния это требует!), что прошлая история Запада не есть лишь узкая забота одного только Запада, но также и их собственная история. Она есть их история потому, что Запад — подобно

тем французским солдатам-мародерам в Каире, о казни ко­торых сообщает Аль-Габарти, — вторгся в жизнь своих без­защитных соседей; теперь этим соседям приходится знако­миться с западным образом жизни в новом, всемирном об­ществе, членами которого Запад сделал их только с помощью силы.

Парадокс нашего поколения состоит в том, что весь мир выиграл в результате просвещения, которое Запад нес с собой, кроме (как мы уже наблюдали) самого Запада. Запад сегодня все еще продолжает смотреть на историю со своей старой, узкоместнической, эгоцентрической точки зрения, которую другие сообщества к нашему времени были вынуждены пре­одолеть. Тем не менее раньше или позже Запад, в свою очередь, будет вынужден пройти то переобучение, которое другие цивилизации прошли в процессе унификации мира в резуль­тате влияния Запада.

Каков же возможный путь грядущей интеллектуальной и нравственной революции Запада? Поскольку мы двигаем­ся, отворотив нос от железного занавеса, который лишает нас возможности заглянуть в собственное будущее, кое-какой свет для нас могли бы пролить истории наших старших со­временников, про которых мы знаем все, ибо действующие лица (dramatis personae) уже простились с жизнью. Например, каковы были последствия влияния греко-римской цивили­зации на ее соседей? Если мы проследим нить событий сквозь шестнадцать или семнадцать веков от катабасиса товарищей Ксенофонта по оружию до последних достижений — под влиянием Греции — мусульманской науки и философии пе­ред монгольским катаклизмом, то мы увидим, как казавше­еся непреодолимым наступление Греции по всем позициям — политической, военной, экономической, интеллектуальной и творческой — постепенно было остановлено и повернуто вспять контрмерами его негреческих жертв. По всем позици­ям, где они были атакованы, контрнаступление восточных народов было успешным в целом, но в частностях удача не

Цивилизация перед судом истории раз им изменяла, а последствия иногда были нелепо иронич­ными. Есть, однако, один момент — религия, ахиллесова пята греков, — где восточный контрудар достиг цели и вошел в историю.

Эта законченная, хотя и почти современная история име­ет отчетливый отголосок в нашей собственной перспективе, ибо духовный вакуум, как провал в самом сердце эллинис­тической культуры, которую греки на какое-то время навя­зали миру, недавно проявился и в западной христианской культуре в той форме, в какой эта культура была «обработа­на» для экспорта. В течение двух десятилетий начиная со времен Васко да Гамы наши западные предки, стремительно несшиеся по миру, делали героические попытки пропаганди­ровать западное культурное наследие в полном объеме, вклю­чая как его религиозный стержень, так и технологическую оболочку; и это было вполне обоснованно, ибо любая куль­тура есть нечто целое, части которого взаимозависимы, и экспорт плевел без пшеницы может быть столь же смертель­ным, как излучение электронов атома без ядра. Однако при­мерно на рубеже XVII и XVIII веков нашей христианской эры произошло нечто, что — я рискую предположить — в ретроспекции будет выглядеть как эпохальное событие со­временной западной истории, когда эта локальная история будет рассматриваться в ее истинном свете, как один из мо­ментов всеобщей истории человечества. Это — двойное со­бытие-предостережение, в котором провал иезуитов акцен­тируется одновременным успехом Королевского общества. Иезуиты не сумели обратить китайцев и индусов в католи­чество, то есть римскую ветвь западного христианства. Они потерпели неудачу, несмотря на то что имели в своем распо­ряжении психологическое ноу-хау ибо, когда настало время, ни папа, ни Сын Неба, ни брахманы не захотели поддержать их. В том же поколении сотоварищи этих трагически неудач­ливых иезуитов, западные католики и протестанты, у себя дома пришли к опасному выводу, что религия, спорная и

разделенная на части, во имя которой они ведут бесконечную, столетнюю братоубийственную войну, на самом деле не са­мый существенный элемент в их культурном наследии. По­чему бы не прекратить религиозные войны, разделив самое религию, и не сконцентрировать внимание на применении открытий физической науки к практической жизни — стрем­ление, не вызывавшее полемики и обещавшее выгоду всем? Этот поворот на пути западного прогресса, наступивший в XVII веке, имел колоссальные последствия, ибо западная цивилизация, с тех пор распространившаяся по всему миру с быстротой молнии, не была чем-то однородным и монолит­ным; скорее это было вспышкой угара — техническая окан­товка с вырванной религиозной сердцевиной. Этот «утили­тарный» образец западной цивилизации было, разумеется, сравнительно нетрудно воспринять: Петр Великий проявил гениальность, ухватившись за товар сразу же, как только тот был выставлен в витрине. Столетием позже более тонкий и возвышенный Аль-Габарти проявил большую проницатель­ность. Французские технические достижения поразили его, но он не спешил, ожидая знамения. Для него пробным камнем западной цивилизации, как и его собственной, была не тех­нология, но правосудие. Этот каирский ученый постиг самую суть вопроса, то, что Западу еще только предстоит завоевать в самом себе. «Если... знаю все тайны и имею всяческое по­знание... а не имею любви, то я ничто» (1 Кор. 13:2); «Есть ли между вами такой человек, который, когда его сын попросит у него хлеба, подал бы ему камень? И когда попросит рыбы, подал бы ему змею?» (Мф. 7:9,10).

Это возвращает нас к вопросу, вызванному фразой Аль- Габарти и все еще ждущему нашего ответа. Что же на самом деле было главным событием года Хиджры 1213? Наполео­новское нашествие в Египет или прекращение паломничества из Египта в священные города?

Исламский институт паломничества сам по себе, конеч­но, не более чем строгое соблюдение внешнего ритуала, но

Цивилизация перед судом истории

как символ оно объединяет всех мусульман в духовном брат­стве. Таким образом, если паломничество отпадет, ислам окажется в опасности, как мы уже знаем из опыта нашего времени; а Аль-Габарти был особенно чувствителен к этой опасности, ибо он высоко ценил духовное богатство, которым была наполнена его религия. Как же мы сами оцениваем ислам? Может ли человечество позволить себе обойтись без социальной основы исламского духовного братства в той главе истории, где власть над миром, похоже, находится в руках белолицых, печально известных расовыми предрас­судками англоговорящих покорителей морей? Однако сама эта социальная сфера, при всей ее ценности и благородстве, не составляет существа ислама, что Аль-Габарти не преми­нул бы нам разъяснить, хотя сам оказался живым воплоще­нием именно этого достоинства собственной веры. Как это и отражено в его фамилии, Аль-Габарти был наследственным представителем одной из тех «наций», что составляли кон­тингент университета Аль-Азхар, так же как их современни­ки — представители Сорбонны. И кто же составлял его на­цию — Габарт? Это были ведомые по всей Абиссинии галла и сомалийцы: истинно верующие эбеново-черные сыны Ха­ма. Вы поймете, что фамилия и личное имя нашего героя замечательно подходят друг другу: фамилия Аль-Габарти означает «эфиоп», а личное имя — Абдеррахман — «слуга милосердного Господа». Однако этот поклонник сострада­тельного Бога подтвердил бы, что, если паломничество есть только лишь символ братства, преодолевающего различие в цвете кожи и классовой принадлежности, само это единство между истинно верующими есть, в свою очередь, просто перевод на язык действия здесь, на Земле, их истинной веры в единство Бога. Творческий дар ислама человечеству — мо­нотеизм, и мы, разумеется, не можем себе позволить отбро­сить прочь этот дар.

А что же насчет Битвы у Пирамид? В прошлом году, ког­да я во второй раз в своей жизни участвовал в мирной кон-

ференции в Париже, одним воскресным утром я оказался на временной деревянной трибуне, перед которой проходил французский «марш победы» — всадники на белоснежных лошадях, тунисская пехота, перед которой степенно шли обученные и нарядно убранные овцы, — а прямо передо мной в дальнем конце процессии виднелась Триумфальная арка. На этой внушительной каменной громаде я стал рассматри­вать ряд круглых щитов, укрепленных под карнизом. На каждом из щитов было выведено название одной из побед Наполеона. «Хорошо, пожалуй, — поймал я себя на мысли, когда дошел глазами до угла, — что у этого монумента всего четыре грани, а не восемь, будь там больше места, они до­шли бы до Седана и Битвы за Францию». И тут перед моим мысленным взором выстроились другие, столь же нелепые окончания в цепочках национальных побед: германской, где после Битвы за Францию следовала Битва за Германию, — или цепь британских побед в Индии, начиная с Плесси и Ассэя и кончая целым рядом звучных пенджабских названий мест, где происходили решительные сражения в англосакских войнах. К чему, в конце концов, привели все эти западные национальные победы? Да все к тому же нулевому результа­ту, что и национальные завоевания — не менее знаменитые в свое время — тех китайских «борющихся царств», которые Цинь Ши-хуанди смел с лица земли в III веке до н.э. Суета сует! Ислам, однако, продолжает существовать, неся в себе мощный духовный заряд.

Так кто же смеется последним в этом споре относительно чувства меры у Аль-Габарти? Его западные читатели или все-таки сам Аль-Габарти?

Итак, что мы, люди Запада, должны сделать, чтобы, по­добно Клеанфу, последовать за Зевсом и Фортуной по соб­ственной воле и разуму, не вынуждая эти мрачные божества построить нас в шеренгу унизительным методом силы и принуждения?

Первое, что я бы предложил, — мы должны переориенти­ровать собственное историческое мировоззрение в том же

Цивилизация перед судом истории направлении, что и образованные представители родственных обществ нескольких последних поколений. Наши незападные современники осознали факт, что в результате недавней уни­фикации мира наша прошлая история стала неотъемлемой частью их собственной. Теперь и мы, все еще дремлющие западные люди, должны со своей стороны понять, что благо­даря той же революции, которую мы сами в конце концов и устроили, прошлое наших соседей готовится стать жизненно важной частью западного будущего.

Заставляя свое воображение сделать нужное усилие, нам нет необходимости начинать все с самого начала. Мы всегда осознавали и признавали, чем мы обязаны Израилю, Греции и Риму. Но все они, разумеется, цивилизации исчезнувшие, и нам удавалось воздавать им должное, не сдвинувшись со своей традиционной эгоцентрической точки зрения, ибо мы, в слепом эгоизме своем, принимали как само собой разуме­ющееся то, что «наши благородия» суть raison d’etre (смысл бытия) этих «мертвых» цивилизаций. Мы представляли себе, что они живут и умирают ради того, чтобы подготовить путь нам, играя как бы роль Иоанна Крестителя по отношению к нам, выступающим в роли Христа (я прошу простить мне богохульство этого сравнения, но оно ярче всего отображает, насколько искривлено наше мироощущение).

В последнее время мы осознали также важность вклада в наше прошлое ряда цивилизаций, которые не только угас­ли, но и были преданы полному забвению, до тех пор пока мы не раскопали их развалины. Очень легко быть щедрыми на признания в отношении минойцев, хеттов или шумеров, ибо открытие их культур добавляет престижа нашей науке, и, таким образом, они вновь появились на исторической арене, уже под нашим покровительством.

Труднее признать тот не менее простой факт, что прошлая история наших громогласных, а зачастую злоязычных живых современников — японцев и китайцев, индусов и мусульман и наших старших братьев, православных христиан, — станет

частью нашего западного прошлого для того будущего мира, который не будет ни западным, ни незападным, но унаследу­ет все культуры, которые мы заварили все вместе в одном тигле. И однако, это очевидная истина, если честно взглянуть ей в лицо. Уже наши собственные потомки не будут лишь западными жителями, как мы. Они будут наследниками Кон­фуция и Лао-цзы, так же как и Сократа, и Платона, и Плоти­на; наследниками и Гаутамы Будды, так же как и Второ-Иса- йи, и Иисуса Христа; наследниками Заратустры и Мухамме­да, так же как и пророков Илии и Елисея, и апостолов Петра и Павла; наследниками Шанкары и Рамануджи, так же как и Климента и Оригена; наследниками каппадокийских отцов православной церкви, так же как и нашего африканского Августина и нашего Умбрийского Бенедикта; наследниками Ибн Хальдуна, так же как и Боссюэ; наконец, наследниками (если все еще будут барахтаться в болоте политики) Ленина и Ганди, и Сунь Ят-сена, так же как и Кромвеля, Джорджа Вашингтона и Мадзини.

Перестройка исторического мироощущения требует со­ответствующего пересмотра методов исторического иссле­дования. Восстановив, если сможем, старинную манеру мыс­лить и чувствовать, мы должны будем с великим смирением признаться, что велением Бога западному человеку было предназначено историческое достижение — совершить что-то не просто для себя, но для всего человечества, нечто столь крупное, что наша собственная внутренняя история будет поглощена результатами этого свершения. Делая историю, мы превзошли собственную историю. Не осознавая, что имен­но мы делаем, мы воспользовались предоставленной нам возможностью. Иметь возможность осуществиться, преодо­лев себя, — великая привилегия любого из созданий Божьих.

С этой позиции — позиции смиренной и одновременно гордой — основной путь современной западной истории ви­дится не как локальная политика западного общества, начер­танная на триумфальных арках десятка местных столиц или

Цивилизация перед судом истории записанная в национальных или муниципальных архивах эфемерных «великих держав». Основной путь — это даже не экспансия Запада по всему миру, если только мы упорно не рассматриваем эту экспансию как частную инициативу соб­ственно западного общества. Основной путь — это успешно возвести руками Запада строительные леса, внутри которых все ранее разбросанные общества построили бы одно общее. Испокон веков человечество было разъединено; в наши дни мы наконец-то объединены. Ручная работа Запада, сделавшая это объединение возможным, исполнялась отнюдь не с от­крытыми глазами, как бескорыстные труды Давида во благо Соломона; она производилась в беззаботном неведении о ее цели и результате, подобно тому как крошечные морские обитатели строят коралловый риф, начиная со дна моря, и строят до тех пор, пока он вдруг не поднимется атоллом над поверхностью моря. Однако наши строительные леса созда­ны из менее прочного материала. Самым очевидным компо­нентом в них является технология, но человек не может жить одной техникой. Когда пробьет час, когда многоквартирное экуменическое здание будет твердо стоять на прочном фун­даменте и временные западные технологические леса будут разобраны — а я в этом не сомневаюсь, — будет абсолютно ясно, что фундамент крепок, ибо покоится на прочном осно­вании — религии.

Мы достигли Геркулесовых Столбов, и настало время спускать паруса, ибо видимость впереди не слишком хороша. В этой главе истории, к которой мы подошли, центр матери­альной силы смещается все дальше от его первоначального «до-Васко-да-Гамовского» местонахождения. От крошечно­го островка Британии, лежащего на расстоянии вытянутой руки от азиатского побережья, он сдвигается к большому острову Северной Америки, удаленному уже на расстояние полета стрелы. Однако это перемещение трезубца Посейдо­на из Лондона в Нью-Йорк может обозначить кульминаци­онный момент в беспорядочных метаниях текущего века

океана, века взаимного общения; ибо мы теперь переходим в новую эпоху, где материальное средство человеческого общения будет не степь и не океан, но воздух, а в век воздуха человечеству, может быть, удастся отряхнуть со своих кры­льев то, что его привязывало к причудливой конфигурации земной поверхности, как твердой, так и жидкой.

В век воздуха местонахождение центра тяжести челове­ческой деятельности может быть определено не физической, а человеческой географией: не расположением океанов и морей, степей и пустынь, рек и горных хребтов, дорог и троп, но распределением численности человечества, его энергии, способностей, мастерства и нравов. И среди этих человече­ских факторов вопрос численности может в конечном итоге стать более весомым, чем в прошлом. Отдельные цивилизации времен до Васко да Гамы создавались и использовались себе во благо чрезвычайно малым числом образованного мень­шинства, как Морской Старик верхом на Синдбаде-Морехо­де. Вот это неолитическое крестьянство было последним и самым могучим Спящим (не считая самого Запада), которо­го Запад разбудил.

Пробуждение этой пассивно трудолюбивой массы чело­вечества было делом долгим. Афины и Флоренция по очере­ди сверкнули своим огоньком в сонные очи Спящего, но каждый раз он лишь переворачивался на другой бок и вновь погружался в сон. На долю современной Англии выпало ур­банизировать крестьянство с достаточной энергией и с таким размахом, чтобы запустить это движение на орбиту вокруг Земли. Крестьянин воспринял это пробуждение отнюдь не с удовольствием. Даже в обеих Америках он умудрился остаться таким же, каким был в Мексике и в андских республиках; кроме того, он пустил новые корни на девственной земле провинции Квебек. Однако пробуждение все-таки постепен­но набирало силу: Французская революция перенесла его на континент; Российская революция распространила его от моря до моря; и несмотря на то что на сегодня существуют

Цивилизация перед судом истории около полутора миллиардов еще не пробудившихся — почти три четверти живущего сейчас человечества — в Индии, Ки­тае, Индокитае, Индонезии, Дар-аль-Исламе и в Восточной Европе, вопрос их пробуждения — это вопрос времени, а когда оно произойдет, фактор численности начнет сказывать­ся.

Гравитационная сила этой пробудившейся массы сможет тогда сместить центр тяжести человеческой деятельности с Ultima Thule на островах моря в какое-либо место, равноуда­ленное от западного полюса мирового населения — в Европе и Северной Америке — и от его восточного полюса — в Китае и Индии, — а это может указывать на местность невдалеке от Вавилона, на древней сухопутной дороге через перешеек между континентом и Аравийским полуостровом и Африкой. Центр может переместиться даже дальше в глубь континен­та, куда-то между Китаем и Россией (двумя историческими укротителями евразийских кочевников), а это может означать строительную площадку по соседству с бабуровской Ферга­ной, в знакомом трансокеанском месте встреч и диспутов религий и философий Индии, Китая, Ирана, Сирии и Гре­ции.

В одном мы можем быть достаточно уверены: скорее все­го религия окажется той платформой, на которой центростре­мительное контрдвижение впервые заявит о себе; эта вероят­ность предоставляет нам еще одну возможность пересмотреть наши традиционные западные методы постижения истории. Если основным объектом будет познание нашей собственной истории не ради нее самой, но ради определения той роли, которую Запад сыграл в объединении человечества, то нашим следующим объектом в постижении истории в целом должна стать задача отвести экономическую и политическую историю на второстепенные позиции и оставить первенство за рели­гией. Ибо религия в конечном итоге есть действительно серь­езное занятие человечества.

<< | >>
Источник: Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад: [пер. с англ.] / Арнольд Дж. Тойнби. - М.,2011. - 318, [2] с.. 2011

Еще по теме УНИФИКАЦИЯ МИРА И ИЗМЕНЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЫ:

  1. ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ВОЗНИКНОВЕНИЯ АДМИНИСТРАТИВНОГО ПРАВА.
  2. Особенности региональной языковой картины мира
  3. §1. Историческое развитие и современные модели организации нотариата
  4. 57. Основания прекращения и изменения обязательств.
  5. 61 Основания и правовые последствия изменения расторжения договора
  6. Лексико-семантическое поле как способ описания фрагмента региональной языковой картины мира
  7. Балашов Л.Е.. Практическая философия или софология. — 2-е изда­ние, с изменениями, расширенное. — 574 с.,
  8. Статьи в рецензируемых журналах, рекомендованных ВАК Минобрнауки России
  9. Выводы
  10. Т.Д. МАКАРОВА. ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ. Учебно-методическое пособие. Челябинск, 2008
  11. Михайлов М.М.. Избранные произведения. М.,2014. — 312 с. (Классика гражданского процесса), 2014
  12. 22. Юридические факты и их классификация.
  13. ОГЛАВЛЕНИЕ
  14. Выводы
  15. ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ
  16. Оценка эффективности методов несовершенного хеджирования опционных позиций на российском фондовом рынке
  17. О понятии финансового опциона
  18. История для профессий и специальностей техниче­ского, естественно-научного, социально-экономического профилей : учебник для нач. и сред. проф. образования : в 2 ч. Ч. 2 / В.В. Артемов, Ю.Н. Лубченков. — 5-е изд., стер. — М. : Издательский центр «Академия»,2013. — 320 с., [16] с. цв. ил. : ил., 2013