<<
>>

СОВРЕМЕННЫЙ МОМЕНТ ИСТОРИИ

В каком же состоянии находится человечество в 1947 году христианской эры? Этот вопрос относится, без сомне­ния, ко всему поколению, живущему на Земле; однако, ес­ли бы мы провели всемирный опрос по системе Гэллапа, в ответах не было бы единодушия.

На эту тему, как ни на какую другую (quot homines, tot sententiae — сколько людей, столь­ко и мнений); поэтому мы должны прежде всего спросить самих себя: кому именно мы адресуем этот вопрос? Например, автор данного очерка — англичанин пятидесяти восьми лет, представитель среднего класса. Очевидно, что его националь­ность, социальная среда, возраст — все вместе существенно повлияет на то, с какой точки зрения он рассматривает па­нораму мира. Собственно, как все и каждый из нас, он в большей или меньшей степени является невольником исто­рического релятивизма. Единственное его личное преиму­щество состоит в том, что он к тому же еще и историк и от­того по крайней мере сознает, что сам он лишь живой обломок кораблекрушения в бурном потоке времени, отдавая себе отчет в том, что его неустойчивое и фрагментарное видение происходящих событий не более чем карикатура на истори­ко-топографическую карту. Лишь Бог знает истинную кар-

Цивилизация перед судом истории тину. Наши индивидуальные человеческие суждения — это стрельба наугад.

Мысли автора возвращаются на 50 лет назад, к одному из дней 1897 года в Лондоне. Он сидит со своим отцом у окна на Флит-стрит, наблюдая, как мимо проходят канадские и авс­тралийские кавалерийские полки, прибывшие на празднество по случаю шестидесятилетия царствования королевы Викто­рии. Память до сих пор хранит то волнение, интерес к незна­комым колоритным мундирам великолепных «колониаль­ных», как их тогда называли в Англии, войск: фетровые шля­пы с мягкими полями вместо касок и шлемов, серые мундиры вместо красных. Для английского ребенка это зрелище при­открыло картину какой-то иной жизни; философу, вероятно, пришла бы в голову мысль, что там, где рост, там следует ждать и увядания.

Поэт, наблюдая ту же картину, действительно ухватил и сумел выразить нечто подобное. Однако же мало кто из толпы англичан, глазевших на парад заморских войск в Лондоне 1897 года, разделял настроение киплинговской «Recessional». Люди считали, что над ними солнце в зените, и полагали, что так будет всегда, без всякой с их стороны не­обходимости хотя бы произнести магическое слово повеления, как это сделал Иисус Навин в известном случае.

Автор десятой главы книги Иисуса Навина понимал по крайней мере, что остановившееся Время есть нечто необыч­ное. «И не было такого дня ни прежде, ни после того, в который Господь так слышал бы глас человеческий...» И тем не менее представители английского среднего класса 1897 года, счи­тавшие себя просвещенными рационалистами, жившими в век науки, принимали это воображаемое чудо как данность. С их точки зрения, история для них завершилась. Она закон­чилась на международной арене в 1815 году битвой при Ва­терлоо, во внутренних делах — Биллем о реформе 1832 года, а в отношении империи — с подавлением Индийского мятежа в 1859 году. И они с полным правом могли радоваться тому перманентному чувству блаженства и благосостояния, что

даровало им окончание истории. «Судьба прочертила мне удачные линии, поистине я обладаю прекрасным наследием».

С позиции исторической перспективы 1947 года эта ил­люзия английского среднего класса конца прошлого века кажется нам чистым помешательством, однако же ее разде­ляли и современники в других западных странах. В частнос­ти, в Соединенных Штатах, на Севере, история для среднего класса подошла к концу с завоеванием Запада и победой федералистов в Гражданской войне; а в Германии или по крайней мере в Пруссии такое чувство завершенности исто­рии охватило тот же средний класс после победы над Фран­цией и установлением Второго рейха в 1871 году. Для этих трех групп западных представителей среднего класса Господь завершил Свою созидательную работу пятьдесят лет назад, «и увидел Бог, что это хорошо». Правда, несмотря на то что в 1897 году английский, американский и германский средний класс был фактически политическим и экономическим хо­зяином мира, в количественном отношении он составлял лишь малую толику общего населения Земли, и было доста­точно людей в других странах, имевших иную точку зрения, хотя, может быть, и неспособных внятно ее выразить или бессильных что-либо изменить.

На Юге США, например, да и во Франции в 1897 году многие были согласны, что история действительно подошла к концу: Конфедерация уже никогда не восстанет из мертвых, Эльзас и Лотарингию вернуть невозможно. Но это ощущение законченности, которое грело сердце победителя, никак не могло утешить сердце побежденного народа. Для него все происходившее было настоящим кошмаром. Австрийцы, еще не оправившиеся от своего поражения в 1866 году, могли бы чувствовать то же самое, не возникни к тому времени внутри империи, оставленной Бисмарком целой и невредимой, в гуще подчиненных народов, новое волнение, которое заста­вило австрийцев осознать, что история вновь пришла в дви­жение и может преподнести им сюрпризы почище Кёниггра- ца. В это время английские либералы рассуждали откровен-

Цивилизация перед судом истории но и с одобрением о возможности освобождения зависимых народов в Австро-Венгрии и на Балканах. Но, несмотря на призрак Гомруля и надвигающиеся «индийские беспорядки», им не пришло в голову, что, рассуждая о Юго-Восточной Европе, они приветствуют первые симптомы того процесса политической ликвидации, который еще при их жизни рас­пространится и на Индию, и на Ирландию и в своем необо­римом движении по всему миру разрушит не одну только габсбургскую империю.

Собственно, по всему миру, хотя тогда еще подспудно, среди различных народов и классов существовала такая же, как у французов и конфедератов, неудовлетворенность тем, как легли карты истории, и в то же время нарастало нежела­ние признать, что игра проиграна. Подумать только, сколько миллионов людей насчитывали все эти порабощенные наро­ды, угнетенные классы! Все огромное население Российской империи того времени, от Варшавы до Владивостока: поляки и финны, полные решимости отстоять свою национальную независимость; русские крестьяне, стремившиеся овладеть той землей, от которой им достались лишь крошечные клоч­ки после реформы 60-х годов; российские интеллектуалы и деловые люди, мечтавшие в один прекрасный день управлять своей страной через парламентские институты, уже давно доступные людям их уровня в Соединенных Штатах, Вели­кобритании и во Франции, и молодой, еще немногочисленный российский пролетариат, революционное сознание которого подогревалось достаточно мрачными условиями жизни, хотя, возможно, и не столь мрачными, как в Манчестере в нача­ле XIX века.

Конечно, индустриальный рабочий класс в Анг­лии с начала века значительно улучшил свое положение благодаря фабричному законодательству, деятельности тред- юнионов и возможности голосовать (право голоса было пре­доставлено рабочим в 1867 году актом Дизраэли). Однако и в 1897 году рабочие не воспринимали, да и не могли воспри­нимать, Закон о бедных 1834 года, подобно тому как средний класс воспринял Билль о реформе 1832 года, узрев в нем

благодеяние и последнее слово исторической мудрости. Ра­бочий класс не был революционно настроен, однако он был полон решимости заставить колесо истории двигаться даль­ше по конституционной колее. Что же касается пролетариа­та на Европейском континенте, то он был готов идти гораздо дальше, что и показала Парижская коммуна в своей зловещей вспышке.

В общем-то не вызывают удивления это глубокое стрем­ление к переменам и решимость добиться их тем или иным способом, возникающие в ряде угнетенных классов и побеж­денных или порабощенных народов. Однако довольно стран­но, что заварили кашу, а случилось это в 1914 году, прусские милитаристы — которым на самом-то деле было от этого куда меньше проку, чем утрат, как, впрочем, и германскому, анг­лийскому или американскому среднему классу, — именно правящие круги Пруссии намеренным рывком сорвали слиш­ком неплотно прикрытый клапан с котла истории.

Подспудные движения, которые социальный сейсмолог мог уловить еще в 1897 году, если потрудился бы «приложить ухо к земле», вполне объясняют те сдвиги и выбросы энергии, которые сигнализировали о том, что колесница истории сно­ва сдвинулась с места в последние пол века. Сегодня, в 1947 го­ду, средний класс Запада, который пятьдесят лет назад без­заботно восседал на самом кратере вулкана, несет то же бремя переживаний, что выпало на долю английского индустриаль­ного рабочего класса лет полтораста назад, когда по нему проехалось колесо истории. Таково сегодня положение сред­него класса не только в Германии, во Франции, в Нидерландах, Скандинавии или Великобритании, но и до некоторой степе­ни в Швейцарии и Швеции и даже в Соединенных Штатах и Канаде.

Будущее среднего класса — это насущный вопрос для всех стран Запада, однако его решение заденет не только ту небольшую часть человечества, к которой оно непосредствен­но относится, ибо именно средний класс Запада — это незна­чительное меньшинство — является тем самым ферментом, закваской, которая взрыхлила массу и, таким образом, созда-

Цивилизация перед судом истории

ла сегодняшний мир. Может ли создание пережить своего создателя? Если средний класс Запада потерпит крушение, не потянет ли он за собой в своем падении все здание чело­вечества? Каким бы ни был ответ на этот судьбоносный во­прос, несомненно одно: кризис определяющего меньшинства неизбежно станет кризисом всего остального мира. Тщетная борьба с чем-либо всегда испытание характера, но это испы­тание становится особенно тяжелым, когда превратности судьбы настигают внезапно, как гром среди ясного неба в безмятежный день, день, который, казалось, обещал длиться вечно. В таких обстоятельствах борца с судьбой одолевает искушение найти козлов отпущения, на которых можно сва­лить груз собственной несостоятельности. Однако же «сва­лить груз» перед лицом надвигающейся напасти еще опаснее, чем убеждать себя в том, что процветание вечно. В расколотом мире 1947 года и коммунизм, и капитализм не скупятся на взаимные коварные обвинения, выступая друг против друга. Как только что-либо идет вкривь и вкось при не поддающих­ся контролю обстоятельствах, мы тут же обвиняем против­ника в том, что это именно он засорил плевелами наше поле, и этим автоматически оправдываем свои ошибки и неумение вести собственное хозяйство. Конечно, это старая история. Столетия назад, когда о коммунизме еще никто и не слыхивал, наши предки находили козла отпущения в исламе. В XVI веке ислам вызывал в сердцах западноевропейцев такую же исте­рию, какую коммунизм вызывает в XX веке, и в основном по тем же причинам. Как и коммунизм, ислам — движение ан­тизападное, хотя в то же время это как бы еретическая версия западной веры; так же как и коммунизм, он оттачивал клинок духа, против которого бессильно материальное оружие.

Сегодняшний страх Запада перед коммунизмом — это отнюдь не боязнь военной агрессии, как это было перед лицом нацистской Германии или милитаристской Японии. Во вся­ком случае, Соединенные Штаты, с их абсолютным превос­ходством промышленного потенциала и монополией в об­ласти ноу-хау по производству атомной бомбы, в настоящее

время неуязвимы для военного нападения со стороны Совет­ского Союза. Для Москвы это было бы чистым самоубий­ством, и пока что нет никаких свидетельств того, что Кремль намерен совершить подобную безрассудную акцию. Оружие коммунизма, которое так нервирует Америку (и, как ни стран­но, она реагирует на эту угрозу более темпераментно, нежели менее защищенные страны Западной Европы), — это духов­ное орудие пропагандистской машины. Коммунистическая пропаганда обладает собственным ноу-хау в отношении ра­зоблачения темных сторон западной цивилизации, показы­вая ее изнанку под увеличительным стеклом, с тем чтобы коммунистический образ жизни предстал желанной альтер­нативой для неудовлетворенной части населения Запада. Коммунизм также ведет конкурентную борьбу за влияние на то подавляющее большинство человечества, которое не яв­ляется ни коммунистическим, ни капиталистическим, ни русским или западным, но живет сейчас в тревожном мире, на ничейной земле, между двумя враждующими твердынями противоположных, соперничающих идеологий. И эти люди, и люди Запада подвержены опасности обратиться в комму­нистов в такой же степени, как четыреста лет назад могли обратиться в турок; и, хотя коммунисты тоже подвергаются этой опасности со стороны капитализма — как уже проде­монстрировали некоторые сенсационные примеры, — тот факт, что один из знахарей-соперников боится собственного лекарства так же, как другой — своего, нисколько не способ­ствует смягчению напряжения.

Однако то обстоятельство, что противник угрожает нам скорее тем, что обнажает наши недостатки, нежели тем, что силой подавляет наши достоинства, доказывает, что вызов, который он нам бросает, исходит не столько от него, сколько от нас самих. Это, собственно, происходит благодаря недав­нему колоссальному подъему Запада в области технологии — фантастическому прогрессу в области ноу-хау, — а это имен­но то, что давало нашим отцам обманчивую возможность

Цивилизация перед судом истории убедить себя в том, что для них история вполне благополуч­но завершилась. Этими, казалось бы, легкими победами за­падный средний класс вызвал три совершенно непредвиден­ных — и беспрецедентных в истории — последствия, куму­лятивный эффект которых вновь сдвинул с места колесницу истории, и она покатилась с большей скоростью, чем раньше. Наше западное ноу-хау объединило весь мир в прямом смыс­ле этого слова, то есть снабдило надежной связью всю оби­таемую и проходимую поверхность земного шара; и оно же превратило институты войны и классовой принадлежности — две врожденные болезни цивилизации — в неизлечимый недуг. Это трио непреднамеренных достижений ставит нас перед поистине грозным Вызовом.

Война и классы сопровождают нас с тех времен, когда первые цивилизации поднялись над уровнем примитивного человеческого бытия, а было это около пяти-шести тысяч лет назад, и с тех пор эти две категории всегда представляли собой серьезную проблему. Из примерно двадцати цивили­заций, известных современным западным историкам, все, кроме нашей нынешней, уже мертвы или отживают свой век, и, когда мы ставим диагноз любой из них, в конце ли ее су­ществования или посмертно, мы неизменно находим, что причиной гибели явилась или война, или классовая борьба, или комбинация обеих причин. До нынешнего времени эти две язвы были достаточно смертоносны, чтобы погубить де­вятнадцать из двадцати представителей этой не столь древней разновидности человеческого общества; но до сих пор неумо­лимость этих бедствий все же имела некий спасительный предел: если эти две напасти и могли уничтожать отдельные экземпляры вида, то истребить всю породу им все же не уда­лось. Цивилизации приходили и уходили, но Цивилизация с большой буквы каждый раз возрождалась в новых, свежих формах, ибо как ни велико было разрушительное действие войны и классовой борьбы, но оно еще не стало всеохватным. И если удавалось разбить верхний слой общества, то поме-

шать низшим слоям общества выжить почти нетронутыми и сохранить способность радоваться жизни оказалось невоз­можно. И когда какое-либо общество терпело крах в одной части мира, оно не обязательно тащило за собой в тартарары остальные человеческие сообщества. Когда ранняя цивили­зация в Китае надломилась в VII веке до н.э., это не помеша­ло современной ей греческой цивилизации на другом конце Старого Света продолжать свой путь к высшей точке своего расцвета. А когда греко-римская цивилизация в конце концов пала от тех же двух недугов, войны и классовой борьбы, в период V, VI и VII веков христианской эры, это отнюдь не помешало рождению новой цивилизации на Дальнем Восто­ке, которая формировалась именно в эти же самые три сто­летия.

Почему же цивилизация не может и дальше тащиться неровным шагом, от одного провала к другому, на ощупь следовать этим мучительным, унизительным, но не до конца самоубийственным путем, которым она шла первые несколь­ко тысячелетий своего существования? Ответ заключается в недавних технических достижениях современного запад­ного среднего класса. Устройства, созданные для обуздания физических сил неживой природы, не изменили человеческую натуру. Институты войны и класса в том виде общества, ко­торый мы называем цивилизацией, являются социальным отражением темной стороны человеческой природы — того, что теологи называют первородным грехом. Этих социальных последствий индивидуальной человеческой греховности ни­чуть не отменяет недавний необычайный прогресс нашего технологического развития, но одновременно он и не остав­ляет эти последствия без всякого влияния со своей стороны. Не отмененные, а, напротив, крайне возбужденные, как и вся остальная жизнь человечества, своим физическим могущес­твом, классы способны теперь полностью разложить обще­ство, а война — уничтожить человеческий род целиком. По­роки, до сих пор бывшие просто постыдными и мучительны-

Цивилизация перед судом истории

ми, превратились теперь в нестерпимые и смертельные, и, таким образом, наше поколение в этом вестернизированном мире оказалось перед выбором таких альтернатив, которые в прошлом правящие элементы других обществ всегда имели возможность обойти, хотя и с жестокими последствиями для себя, однако без крайнего риска окончательно оборвать ис­торию человечества на этой планете. Итак, мы смотрим в лицо Вызову, с которым никогда не приходилось сталкивать­ся нашим предшественникам. Мы должны искоренить войну и классы как таковые — и искоренить их немедленно — под страхом того, что, если мы дрогнем или потерпим неудачу, они сами одержат победу над человеком; которая на этот раз окажется окончательной и бесповоротной.

Этот новый аспект войны уже знаком западным умам. Мы осознаём, что атомная бомба и множество других наших смертоносных вооружений способны при следующей войне стереть с лица Земли не только воюющие стороны, но и весь человеческий род. Однако отчего же обострилась классовая борьба с технологическим прогрессом? Разве не повысился значительно минимальный жизненный уровень именно за счет технологии, во всяком случае, в тех странах, которые либо особенно преуспели в этом, либо обладают большими природными богатствами, либо счастливо избежали разру­шительного действия войны? Нельзя ли предположить, что этот быстро растущий жизненный уровень поднимется до такой высоты и охватит столь большой процент населения, что и более обширные богатства привилегированного мень­шинства перестанут вызывать зависть и ревность? Ошибка в этом рассуждении состоит в том, что оно не принимает в расчет ту важнейшую истину, что не хлебом единым жив человек. Каким бы высоким ни был уровень материальной жизни, это не освободит душу человека от требования соци­альной справедливости; а неравное распределение товаров и средств в этом мире между привилегированным меньшин­ством и неимущим большинством превратилось из неизбеж-

А, Дж. Тойнби

ного зла в невыносимую несправедливость именно в резуль­тате последних технических достижений Запада.

Когда мы восхищаемся эстетическими достоинствами архитектуры и искусством каменных дел мастеров, воздвиг­ших Великую пирамиду, или изысканными драгоценностями гробницы Тутанхамона, в наших сердцах рождаются проти­воречивые чувства гордости и радости за великолепные тво­рения человека и одновременно — морального осуждения той высокой цены, которую человечество заплатило за эти творе­ния: тяжелейший труд, несправедливо навязанный большин­ству для создания утонченных плодов цивилизации исклю­чительно для удовлетворения меньшинства, которое жнет не сея. В течение этих пяти-шести тысячелетий хозяева циви­лизаций отнимали у своих рабов их долю плодов всеобщего труда так же безжалостно, как мы отнимаем мед у пчел. Мо­ральное уродство этого акта обезображивает эстетическую красоту художественного творчества; и все же к настоящему времени те немногие, кто был баловнем цивилизации, всегда могли выдвинуть одно разумное возражение в свою защиту.

Они могли возразить, что это был выбор между тем, что­бы иметь плоды цивилизации для немногих и — не иметь их вовсе. Наши технические возможности управлять природой строго ограничены. В нашем распоряжении нет ни доста­точной мускульной силы, ни достаточного количества рабо­чих рук, чтобы произвести блага в более чем минимальном количестве. Если я должен отказаться от них из-за того, что вам они недоступны, то нам придется закрыть магазины и оставить лучшие произведения человеческого таланта пы­литься и ржаветь где-то в закутке; и поскольку это явно не в моих интересах, то — по зрелом размышлении — и не в ваших. Ибо я пользуюсь своей монополией на блага отнюдь не толь­ко ради собственной пользы. Мое наслаждение по крайней мере частично действует на благо других. Доставляя себе удовольствие за ваш счет, я в какой-то мере служу неким доверенным лицом всех будущих поколений человеческого рода в целом. Такое рассуждение выглядело благовидным

Цивилизация перед судом истории даже в нашем технически продвинутом западном мире вплоть до XVIII века включительно, но беспрецедентный техниче­ский прогресс последних полутора столетий сегодня пере­черкнул его. В обществе, которое открыло ноу-хау изготовле­ния рога изобилия, несправедливость в распределении земных благ, перестав быть практической необходимостью, превра­тилась в чудовищное моральное преступление.

Так проблемы, всегда ухудшавшие жизнь и досаждавшие и прежним цивилизациям, вышли в сегодняшнем мире на первый план. Мы изобрели атомное оружие в мире, расколо­том и разделенном между двумя супердержавами; и Соеди­ненные Штаты, и Советский Союз придерживаются столь полярно противоположных идеологий, что они кажутся аб­солютно непримиримыми. К кому же нам обратиться за спа­сением в этом опаснейшем положении, когда в наших руках не только собственные жизнь и смерть, но и участь всей че­ловеческой расы? Спасение, вероятно, лежит — как это чаще всего и бывает — в поисках среднего пути. В политике эта золотая середина не будет означать ни неограниченного су­веренитета отдельных государств, ни полнейшего деспотиз­ма центрального мирового правительства; в экономике это также будет нечто, отличное от неконтролируемой частной инициативы или, напротив, явного социализма. На взгляд одного западноевропейского наблюдателя, человека средне­го класса и среднего возраста, Спасение да приидет ни с Востока, ни с Запада.

В 1947 году христианской эры Соединенные Штаты и Советский Союз представляют собой альтернативное вопло­щение огромной материальной силы современного челове­чества; «граница между ними прошла через всю Землю, и голос их достиг края света», но среди этих громких голосов не услышать голоса, пока еще тихого. Ключ к пониманию нам может быть передан через христианское послание или через послание других высших религий, а спасительные слова и дела могут прийти с неожиданной стороны.

<< | >>
Источник: Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад: [пер. с англ.] / Арнольд Дж. Тойнби. - М.,2011. - 318, [2] с.. 2011

Еще по теме СОВРЕМЕННЫЙ МОМЕНТ ИСТОРИИ:

  1. Архитектура современных матричных СБИС-мультипроцессоров
  2. §1. Историческое развитие и современные модели организации нотариата
  3. Комментарии Коновалова В.К. к 1 тому фейнмановских лекций: Современная наука о природе. Законы механики,
  4. Право административных процедур и административно-процессуальное право в государствах Центральной Азии — краткий обзор современного состояния
  5. Т.Д. МАКАРОВА. ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ. Учебно-методическое пособие. Челябинск, 2008
  6. Семенов Ю.И.. На заре человеческой истории.— М.: Мысль,1989.— 318, [1] с., [8] л. ил.: карт., 1989
  7. История изучения тверской диалектной лексики
  8. История административной подсудности в Германии
  9. ИСТОРИЯ РОССИИ. Учебное пособие для абитуриентов и старшеклассников, 2007
  10. Лекция по истории государства и права РФ, 2017
  11. Камалова Г.Т., Петров А.В.. История отечественного государства и права: Учебное пособие. – Челябинск: Изд-во ЮУГУ,2006. – 249 с., 2006
  12. Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад: [пер. с англ.] / Арнольд Дж. Тойнби. - М.,2011. - 318, [2] с., 2011
  13. Значение рынка производных инструментов для экономики страны и история его развития
  14. История: курс лекций: учебное пособие для студентов вузов / Е.Н. Дербин [и др.]; под редакцией С.Н. Уварова. - Ижевск: ФГБОУ ВПО Ижевская ГСХА,2015. - 216 с., 2015
  15. История для профессий и специальностей техниче­ского, естественно-научного, социально-экономического профилей : учебник для нач. и сред. проф. образования : в 2 ч. Ч. 2 / В.В. Артемов, Ю.Н. Лубченков. — 5-е изд., стер. — М. : Издательский центр «Академия»,2013. — 320 с., [16] с. цв. ил. : ил., 2013
  16. История для профессий и специальностей техниче­ского, естественно-научного, социально-экономического профилей : учебник для нач. и сред. проф. образования : в 2 ч. Ч. 1 / В.В. Артемов, Ю.Н. Лубченков. — 5-е изд., стер. — М. : Издательский центр «Академия»,2013. — 304 с., [16] с. цв. ил. : ил., 2013
  17. История государства и права России (IX-XX вв.): учебное пособие. — СПб.: Изд-во СПб ун-та МВД России,2018. — 88 с., 2018
  18. Магидович В.И., Магидович И.П.. Очерки по истории географических открытий. Эпо­ха великих открытий. — М.: ЗАО Центрполиграф,2003. - 639 с., 2003
  19. Мусаева Джамиля Юсуповна. ТРАНСФОРМАЦИЯ ОБЫЧНОГО ПРАВА ДАГЕСТАНА В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Грозный, 2019, 2019
  20. Беллвуд П.. Покорение человеком Тихого океана: Юго-Восточ­ная Азия и Океания в доисторическую эпоху. Пер. с англ. Предисл. М. В, Крюкова.— М.: Наука. Глав­ная редакция восточной литературы,1986. 523 с. сил. («По следам исчезнувших культур Востока»)., 1986