<<
>>

ПСИХОЛОГИЯ СТОЛКНОВЕНИИ

В первых главах этой книги мы сделали обозрение четырех эпизодов истории, где западная цивилизация сталкива­лась с каким-либо из современных ей незападных обществ. Перед нашим взором прошли встречи России, ислама, Индии и Дальнего Востока с западным миром.

Наше исследование показало, что при всем различии опыта, в случаях когда обще­ство испытывает удар со стороны чужой цивилизации, все четыре эпизода имеют ряд общих характеристик; поэтому целью настоящей главы является выбрать для дальнейшего изучения несколько факторов, которые представляются ха­рактерными не только для столкновений современного мира с Западом, но и для всех подобных столкновений между раз­личными цивилизациями. Похоже, что существует некая общая психология столкновений, а это уже представляет практиче­ский интерес и значение сегодня, когда внезапное «сокращение расстояний» посредством использования достижений западной технологии столкнуло лицом к лицу, в упор десяток различных обществ, еще вчера живших своей жизнью почти так же неза­висимо от других, как если бы каждое жило на отдельной планете, а не в гуще других представителей того же рода.

Можем начать с того, что вспомним одно общее явление, привлекшее наше внимание в последней главе, где мы рас­

сматривали сравнительные характеристики двух последова­тельных нашествий западной цивилизации на Китай и Япо­нию. Мы заметили, что в первом случае Запад пытался навя­зать дальневосточным народам западный образ жизни во всей его полноте, вместе с религией и технологией, и эта попытка успеха не имела. Затем, как мы видели, во втором акте драмы Запад предложил тем же народам секуляризованный вариант западной цивилизации, где религия отсутствовала как ком­понент, а главным элементом стала технология; и как мы уз­нали, этот технологический срез, отщепленный от религиозной сердцевины нашей цивилизации примерно в конце XVII века, действительно сумел проникнуть в жизнь дальневосточного общества, того самого, которое прежде отвергало попытку внедрить туда западный образ жизни единым блоком, вместе с религией, технологией и всем прочим.

Здесь мы имеем некое явление, по-видимому, часто встре­чающееся, когда культурный луч цивилизации, охватывающей своим излучением других, упирается в незнакомое социаль­ное тело. Сопротивление этого чуждого тела расщепляет луч на составные части подобно световому лучу, расщепляюще­муся при встрече с призмой. Из оптики мы знаем, что неко­торые из линий спектра обладают большей проникающей способностью по сравнению с другими, и мы можем наблюдать подобное явление с компонентами расщепленного культур­ного луча.

Для иллюстрации возьмем примеры из физики и меди­цины. Научившись расщеплять атом, мы, на свою беду, узна­ли, что частицы, составляющие атом какого-нибудь совер­шенно безвредного элемента, перестают быть безобидными и превращаются в грозную и опасную силу, как только отде­ляются от стройной структуры, какую представляет собой атом в целом, и пускаются в самостоятельный путь. Мы уз­нали также — правда, уже не на свою беду, а на беду сообществ- отшельников, сумевших сохранить образ жизни первобыт­ного человека, — что болезни, которые мы считаем незначи­

тельными, ибо за долгие века сосуществования с ними мы выработали против них стойкий иммунитет, могут оказаться смертельными для островных обитателей южных морей, впервые столкнувшихся с этими заболеваниями при появле­нии европейских вирусоносителей.

Свободный луч культурного излучения, как свободный электрон или вирус заразной болезни, может оказаться смер­тельным в случае, если будет сдвинут со своего места в стро­гой структуре, в которой он функционировал до того, и пущен на волю в совершенно новую для себя среду. В первоначаль­ной, родной структуре этот культурный луч, бацилла или электрон не имели возможности сеять смуту, будучи жестко привязаны к остальным компонентам той структуры, где все части и функции их пребывали в равновесии. Теряя связь с первоначальной структурой, свободная частица, бацилла или культурный луч не изменяют своей природы, однако та же прежде безвредная природа вдруг обретает смертоносную силу, разорвав привычные связи.

В этих обстоятельствах — где «усопшему мир», там «лекарю пир», иными словами, что одного лечит, то другого калечит.

В том комплексе столкновений между остальным миром и Западом, который мы рассматриваем в данной книге, име­ется классический пример того, какой вред может нанести некий институт, вырванный из привычной социальной среды и силой перенесенный в другой мир. За последние полтора века, что нам легко проследить, мы, западный политический институт «национальных государств», прорвали границы своей первородины, Западной Европы, и проложили путь, усеянный шипами гонений, резни и лишений, в Восточную Европу, Юго-Восточную Азию и Индию, для которых инсти­тут «национального государства» не был исконной принад­лежностью социальной системы, но был экзотической струк­турой, сознательно импортированной с Запада отнюдь не потому, что был опробован и сочтен приемлемым для местных условий этих незападных регионов, а просто оттого, что по-

Мир и Запад литическая мощь Запада придавала его политическим инсти­тутам иррациональную, но неотразимую привлекательность.

Смута и опустошение, вызванные в этих регионах уста­новлением заимствованного западного института «нацио­нальных государств», намного масштабнее и глубже, нежели вред, нанесенный тем же институтом в Великобритании или Франции и других западноевропейских странах, где этот институт развивался спонтанно и постепенно, а не был ис­кусственно пересажен извне.

Ясно, почему один и тот же институт вызывает столь поразительно различный эффект в двух различных социаль­ных средах. В Западной Европе он не наносит особого вреда по той же причине, по которой, собственно, и возник там, а именно потому, что в Западной Европе он соответствует ес­тественному распределению языков и политических границ. В Западной Европе люди, говорящие на одном языке, в боль­шинстве случаев живут компактными сообществами на одной компактной же территории, где достаточно четкие лингвис­тические границы отделяют одно сообщество от другого; и там, где языковые границы образуют нечто вроде лоскутного одеяла, эта лингвистическая карта удобно соответствует по­литической, так что «национальные государства» появились как естественный продукт социальной среды.

Большая часть исторической территории западноевропейских государств действительно примерно соответствует однородным кускам лингвистической карты; это соответствие, разумеется, полу­чилось в основном непреднамеренно. Западноевропейские народы вряд ли сознавали, что процесс формирования их политических границ основывался на языковом базисе; по­этому и дух национализма в целом сложился в этих услови­ях легко и естественно. Те же языковые меньшинства, что оказались как бы не по ту сторону границы, по большей час­ти выказывали свою лояльность и встречали понимание, ибо их давнее сосуществование как граждан единого сообщества с большинством, говорящим на «национальном языке», яв-

лялось историческим фактом, принимаемым как данность, ибо не было привнесено извне.

Посмотрим же теперь, что случалось, когда этот западно­европейский институт «национальных государств», бывший естественным продуктом истории в месте своего рождения, оказался перенесенным на чужую территорию тех регионов, локальная лингвистическая карта которых имела совершен­но иную структуру. Стоит посмотреть на языковую карту всего мира, и мы увидим, что европейское поле, где языки расположены достаточно четкими компактными и однород­ными блоками, есть нечто особое и исключительное. На зна­чительно большей территории, протянувшейся к юго-восто­ку от Данцига и Триеста до Калькутты и Сингапура, языковая карта отнюдь не напоминает лоскутное одеяло, скорее она похожа на переливающееся шелковое покрывало. В Восточ­ной Европе, Юго-Восточной Азии, Индии и Малайе люди, говорящие на разных языках, не разделены так четко, как в Западной Европе, они перемешаны географически, как бы чередуясь домами на одной улице одних и тех же городов и деревень; вот в этой иной социальной среде, где лингвисти­ческая карта напоминает ковер, в котором нити разных цветов переплетаются между собой, имеется основа не для разделения границ между государствами, но для локализации занятий и профессий среди отдельных групп людей.

В Османской империи лет полтораста назад, перед тем как западный институт четкого компактного однородного госу­дарства произвел свое разрушительное воздействие на этот чужой ему регион, турки были крестьянами и чиновниками, лазы — моряками, греки — моряками и торговцами, армяне — банкирами и торговцами, болгары — конюхами или овощево­дами, албанцы — каменщиками и наемными солдатами, кур­ды — пастухами и носильщиками, влахи — пастухами и коро­бейниками.

Национальности не только были географически перемешаны, но и экономически взаимозависимы; такое со­ответствие национальностей и занятий было естественным

Мир и Запад порядком вещей в том мире, где языковая карта выглядела не лоскутным одеялом, а винегретом. В этом османском мире, для того чтобы создать национальные государства по запад­ному образцу, следовало превратить языковой винегрет в языковое лоскутное одеяло, опять же по западноевропейско­му образцу; однако сделать это можно было лишь варварски­ми методами, что и происходило последние полтора века с опустошающими результатами на огромном пространстве, протянувшемся от Судет до Восточной Бенгалии. Таков раз­рушительный эффект, вызванный идеей перенести институт или методы, вырванные из своей природной среды, в соци­альное окружение, где они вступают в конфликт с естествен­ным историческим развитием социальных структур.

Истина состоит в том, что каждое исторически сложив­шееся культурное пространство есть органичное целое, где все составные части взаимозависимы, так что при отделении одной из частей и сама эта часть, и оставшееся нарушенное целое ведут себя иначе, нежели в исконном состоянии. Вот почему «что полезно одному», то, по всей вероятности, «вред­но другому»; и второе следствие — «одно влечет за собой другое». Если от культурного пространства отщепляется не­кий клин и вбивается в чуждое социальное измерение, этот отдельный клин непременно тянет за собой в чужое общество другие элементы той социальной системы, где он чувствовал себя естественно и откуда насильно был извлечен. Разорван­ное пространство тяготеет к воссоединению в том чуждом окружении, куда проторил путь один из его компонентов.

Чтобы увидеть, как на практике происходит тот процесс при культурном взаимодействии, давайте рассмотрим пару конкретных примеров.

В Соединенном Королевстве была издана Голубая книга о состоянии социальной и экономической ситуации в Египте в 1839 году, где упоминается, что в это время главный родиль­ный дом в стране был расположен на территории военно- морского арсенала в Александрии.

Звучит странно, но если

мы проследим за событиями, которые привели к такому по­разительному на первый взгляд результату, то увидим, что это было неизбежно.

К 1839 году османский генерал-губернатор Египта, не­безызвестный Мехмед Али Паша, уже тридцать два года пред­принимал усилия к тому, чтобы оснастить свою армию новей­шим западным оружием. Провал наполеоновской экспедиции в Египте открыл Мехмеду Али глаза на необходимость иметь мощные военно-морские силы. Он решил создать военный флот по современной ему западной модели; при этом он со­знавал, что флот не будет самодостаточным, если не добиться того, чтобы египетские военные корабли строились в египет­ских доках руками египетских корабелов, но понимал он и то, что обучить египетский персонал и техников смогут лишь западные строители, инженеры и другие специалисты. Итак, Мехмед Али пригласил западных экспертов, привлекая их высокими заработками. И однако же, западные специалисты не спешили подписать контракты, пока не были уверены, что смогут привезти с собой семьи, а семьи они, в свою очередь, готовы были привезти лишь в том случае, если им будет обес­печено медицинское обслуживание по принятым в то время западным стандартам. Таким образом, Мехмед Али обнару­жил, что он не может набрать столь нужных ему специалистов, не наняв одновременно и западных медиков; но поскольку он твердо решил создать флот, ему пришлось приглашать и ме­диков. Врачи, специалисты и их семьи прибыли все одновре­менно; специалисты принялись за строительство арсенала, медики, как и должно, следили за здоровьем женщин и детей этой новой западной колонии в Александрии. Однако скоро они обнаружили, что, сколь ревностно ни исполняй свой долг, остается слишком много свободного времени, и, будучи энер­гичными, проникнутыми общественным сознанием практи­ками, они решили сделать что-то полезное и для местного населения. С чего начать? По всей видимости, акушерство оказалось на первом месте. Таким вот образом и возник ро-

Мир и Запад дильный дом в границах морского арсенала, и данная после­довательность событий, как мы видим, была естественна и неизбежна.

Эта поучительная история убеждает нас в том, с какой быстротой одно влечет за собой другое при культурном взаи­модействии, а также и в том, на какую революционную глу­бину может проникнуть этот процесс. При жизни того поко­ления, о котором мы говорим здесь, традиционная изоляция мусульманской женщины от контакта с мужчинами за преде­лами ее собственного дома соблюдалась еще настолько строго, что в Турции, например, даже во время болезни, угрожавшей жизни любимой жены султана, самое большее, что в соответ­ствии с исламским обычаем мог сделать западный врач для своей драгоценной царственной клиентки, — это проверить пульс на запястье ручки, стыдливо высунутой из-за плотного полога, скрывавшего невидимую постель больной. Это все, что разрешалось западному врачу сделать для пациентки, чья жизнь была одним из главных сокровищ правителя — по всем приметам, полноправного диктатора. В то время и самодержа­вие султана не способно было преодолеть традиционные ис­ламские социальные условности, даже в вопросах жизни и смерти дорогого для него существа. И вот в течение жизни того же поколения ситуация изменилась настолько, что му­сульманские женщины уже смело входили в пределы чуже­родного арсенала, чтобы воспользоваться услугами этих не­верных западных акушеров. Столь полный разрыв с традици­онными исламскими понятиями о приличиях в отношениях между мужчинами и женщинами был прямым следствием решения египетского паши о создании военного флота по западному образцу, и этот невольный и на первый взгляд от­даленный социальный эффект последовал за вызвавшей его технологической причиной в кратчайший промежуток време­ни — менее половины жизни одного поколения!

Такой пикантный, однако вполне репрезентативный от­рывок из социальной истории дает возможность понять, до

какой степени заблуждались османские государственные деятели XIX века, думая, что смогут оснастить свою страну подходящими западными вооружениями и остановить на этой точке дальнейшую вестернизацию страны. И только во время Мустафы Кемаля Ататюрка, уже в наши дни, осман­ские мужи признали ту истину, что в рискованном предпри­ятии культурного взаимодействия одно неизбежно влечет за собой другое до тех пор, пока внедрение западных вооруже­ний и армейских атрибутов, принятое на Западе, и западных методов обучения не приведет за собой не только эмансипа­цию мусульманских женщин, но и замену арабского алфави­та на латинский и отделение от государства исламской цер­кви, которая ранее во всех исламских странах безраздельно властвовала над всеми сторонами жизни.

В наши дни великий современник Ататюрка Махатма Ганди в Индии также понял, что в культурном взаимодей­ствии одно неизбежно влечет за собой другое. Ганди видел, что мириады хлопковых нитей — взращенных, конечно, в Индии, но превращенных в пряжу в Ланкастере и там же сотканных в одежду для индийцев — грозили связать Индию с западным миром паутиной-сетью, которую вскоре будет труднее разорвать, чем стальные оковы. Ганди увидел, что, если индусы будут носить одежду, сшитую на Западе из тка­ни, изготовленной на западных станках, они вскоре захотят иметь подобную технику в Индии для той же цели. Сначала начнут импортировать прядильные и ткацкие станки из Ан­глии, затем научатся делать это оборудование самостоятель­но, наконец, станут покидать свои поля, чтобы работать на современных индийских ткацких фабриках или литейных заводах, и, как только привыкнут работать по-западному, пристрастятся и к западным формам досуга, развлечениям — кино, собачьим бегам и всему остальному, — пока не обнару­жат в себе ростков западной души и не забудут о том, что они индусы. Пророческое предвидение Махатмы рисовало кар­тину превращения хлопкового семени в огромное дерево, ветви которого затеняют весь континент; и тогда индийский

Мир и Запад пророк обратился к своим соотечественникам с призывом спасти свои души, подрубив под корень это мощно разросше­еся западное дерево. Он пытался дать им пример, проводя ежедневно несколько часов за прялкой и ткацким станком, ткал вручную старинным индийским способом, ибо видел, что только разрыв зарождавшихся экономических связей между Индией и Западом сможет уберечь индусское общество от полной и окончательной вестернизации.

Предвидение Махатмы Ганди оказалось безошибочным. Вестернизация Индии, которую он предсказывал и пытался предотвратить, начала и продолжает бурно развиваться имен­но из того самого зернышка — хлопкового семени; верным было и средство Ганди против западной инфекции. Однако пророку так и не удалось убедить своих последователей в необходимости отстаивать независимость Индии ценой край­него экономического аскетизма. Отказаться от потребления товаров из хлопка, производимых машинным способом, в то время означало понизить уровень жизни индийского кресть­янства еще ниже тогдашнего нищенского уровня и полностью разорить те едва народившиеся классы рабочих и хлопковых фабрикантов, которые пытались укрепиться на собственной индийской земле — и в Бомбее, и в родном городе Ганди, Ахмадабаде. Ганди оставил неизгладимый след в истории Индии и всего мира; однако, по иронии судьбы, история распорядилась так, что его усилия по спасению страны от вестернизации дали противоположный эффект, ускорив этот процесс в сфере политической. Именно Ганди с триумфом привел страну к национальному самоопределению, то есть главной политической цели Запада. Даже гений Ганди не смог перебороть беспощадное действие социального «закона»: в столкновении культур одно неумолимо влечет за собой дру­гое, если появляется хоть малейшая брешь в защитном ме­ханизме общества, подвергшегося штурму.

Наше исследование со всей очевидностью показывает, что внедрение чуждой культуры есть процесс болезненный

и тяжелый; при этом инстинктивное противодействие жер­твы инновациям, грозящим разрушить традиционный образ жизни, делает этот процесс еще более болезненным, ибо, сопротивляясь первым уколам чужого культурного луча, жертва вызывает лишь его дифракцию — расщепление на отдельные элементы, — после чего неохотно допускает на­иболее мелкие, казалось бы, незначительные и поэтому не столь разрушительные из всех для нее ядовитых элементов чужой культуры в надежде, что на этом сумеет остановить дальнейшее вторжение; однако же, поскольку одно неизбеж­но влечет за собой другое, жертва скоро обнаруживает, что приходится по частям принять и все остальные элементы вторгшейся культуры. Поэтому не вызывает удивления то, что естественное отношение жертвы к вторгающейся чужой культуре — это саморазрушающее чувство враждебности и агрессивность.

В ходе нашего обзора мы наблюдали, что отдельные го­сударственные деятели в незападных странах, испытавших штурм Запада, осознавали, что общество, обожженное ради­ацией более мощной незнакомой культуры, должно либо принять этот новый образ жизни, либо погибнуть. Перед нашими глазами предстали фигуры Петра Великого, Сели­ма III, Махмуда II, Мехмеда Али, Мустафы Кемаля и высше­го чиновничества Японии периода Мэйдзи. Эти примеры позитивного и конструктивного Ответа на Вызов культурной агрессии суть свидетельства высокого государственного мыш­ления, ибо такой Ответ — победа над природными склоннос­тями. Природный инстинкт — это инстинкт устрицы, закры­вающей створки, или черепахи, скрывающейся в панцире, ежа, свернувшегося в колючий клубок, наконец, страуса, зарывающего голову в песок; в истории столкновений с За­падом — как России, так и ислама — есть примеры именно такой реакции на Вызов.

В консервативных умах попытки научиться бороться с агрессивной чуждой цивилизацией ее же оружием вызовут

Мир и Запад

немало опасений. Все ваши Петры и Мустафы Кемали, скажут они, просто сдают позиции под предлогом необходимости привести свои оборонные силы в соответствие со временем. Не лучше ли дать отпор чужой культуре при помощи реши­тельного и непреклонного бойкота этому ненавистному чу­дищу? Если бы мы скрупулезно, до запятой, соблюдали святые заповеди наших предков, оставленные нам Господом, разве не растрогался бы Он и не протянул нам в помощь Свою правую руку, защитив от нашествия неверных? В России так рассуж­дали староверы, шедшие на муки ради соблюдения мельчай­ших — на сторонний взгляд, совершенно несущественных — деталей церковных обрядов; в исламском мире такой же была реакция ваххабитов, сенусситов, идрисидов, махдистов и дру­гих пуританских сект, вышедших из пустыни на тропу войны против османских вероотступников, которые, в глазах фана­тиков, предали ислам, избрав западный путь развития.

Суданского фанатика Мухаммеда Ахмада можно проти­вопоставить русскому технократу Петру; однако ни овладение чужой новейшей технологией, ни ревностное сохранение традиционного образа жизни не может быть полным и окон­чательным Ответом на Вызов наступающей чуждой цивили­зации. Чтобы узнать, каким же должен быть окончательный ответ, следовало бы заглянуть вперед, в ту главу неоконченной истории столкновения мира с Западом, которая еще скрыта от нашего взора в тумане будущего. Это недостающее звено мы можем воспроизвести, если вернемся к истории столкно­вения мира с греками и римлянами, ибо в этом эпизоде свиток истории раскручен полностью, от начала до конца, так что все содержание этой старинной книги лежит перед нашими глазами. Возможно, наше будущее можно расшифровать по книге греко-римского прошлого. Посмотрим, что мы сможем извлечь из этого прошлого.

<< | >>
Источник: Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад: [пер. с англ.] / Арнольд Дж. Тойнби. - М.,2011. - 318, [2] с.. 2011

Еще по теме ПСИХОЛОГИЯ СТОЛКНОВЕНИИ:

  1. Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад: [пер. с англ.] / Арнольд Дж. Тойнби. - М.,2011. - 318, [2] с., 2011
  2. Балашов Л.Е.. Практическая философия или софология. — 2-е изда­ние, с изменениями, расширенное. — 574 с.,
  3. Абляев Сергей Вячеславович. СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ МЕХАНИЗМА УСТОЙЧИВОСТИ ФИНАНСОВО-КРЕДИТНЫХ УЧРЕЖДЕНИЙ РОССИИ. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора экономических наук. Москва - 2010, 2010
  4. Антонов Павел Юрьевич. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ МЕТОДОВ НЕСОВЕРШЕННОГО ХЕДЖИРОВАНИЯ ФИНАНСОВЫХ ОПЦИОНОВ. Диссертация на соискание ученой степени кандидата экономических наук. Москва - 2004, 2004
  5. I. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
  6. II. ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИОННОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
  7. III. ОСНОВНЫЕ НАУЧНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА ПО ТЕМЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
  8. Оглавление
  9. Введение
  10. Глава 1. Теоретические аспекты развития срочного рынка и методов хеджирования
  11. Значение рынка производных инструментов для экономики страны и история его развития
  12. Значение срочного рынка для экономики страны
  13. Основные этапы развития мирового рынка производных инструментов
  14. Основные этапы развития теории хеджирования и ценообразования финансовых опционов
  15. О понятии финансового опциона
  16. Истоки теории оценки опционов
  17. Развитие теории хеджирования и ценообразования опционов после открытия модели Блэка-Шоулса