<<
>>

ГРЕКО-РИМСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Я начну с вопроса, затронутого профессором Гилбертом Мэрреем[*]. Он утверждает, что в греко-римском мире письменное слово имело функцию, в чем-то схожую с маши­нописным текстом, обычно используемым диктором в радио­студии.

Как и сегодняшний дикторский текст, греко-римская «книга» была на самом деле набором мнемонических приемов для связывания отдельных изречений, а не книгой в совре­менном смысле, предназначенной для чтения про себя и для себя, как наши обычные томики книг, продукция современ­ных издательств.

Однако греко-римский мир ни в какой момент своей ис­тории не охватывал всего человечества в целом. Всегда рядом с ним бок о бок существовали другие общества, и некоторые из этих обществ рассматривали книгу с совершенно проти­воположной стороны. В сирийском обществе, к которому принадлежали и иудеи, книга определенно не считалась прос-

Цивилизация перед судом истории той памяткой для разговора или дискуссии. Ее почитали как откровение Божие: священный предмет, в котором каждый знак и каждая буква написанного текста имели магическую силу и от этого неизмеримую ценность.

Одна из странностей истории заключается в том, что наш традиционный путь изучения греческой и латинской клас­сики унаследован от иудейского метода изучения закона и пророков. Другими словами, мы общаемся с греческими и латинскими книгами абсолютно не так, как они использова­лись и как были задуманы их авторами и чтецами в те вре­мена, когда были созданы.

Наш талмудический способ изучения книг имеет свои преимущества, столь очевидные, что нет смысла здесь о них говорить. Если однажды вас вымуштровали в таком духе, вы до конца жизни будете читать все тщательно и подробно, а это, без сомнения, лучше, нежели читать на ходу, как газету по дороге на работу. Это урок, который не следует забывать ни­когда, но это не последний урок, который преподаст нам греко­римская цивилизация.

Нельзя ограничивать себя этой узкой и обманчивой перспективой, которая составляет отрицатель­ную черту столь детального, тщательного талмудического изучения священных книг или классиков. Талмудический подход несет в себе два порока. Он склоняет к тому, чтобы воспринимать книгу как вещь в себе — нечто статичное и мертвое, вместо того чтобы видеть в ней то, что есть в дейст­вительности, — материальный след или эхо, отголоски чело­веческой деятельности (ибо интеллектуальные действия есть столь же аутентичная форма деятельности, как волевые усилия или физическая энергия). Второй порок есть практически то же самое, но выраженное более общими или философски­ми понятиями. Талмудический метод изучения предраспола­гает к тому, чтобы рассматривать жизнь в категориях книг, а не наоборот. Противоположный метод — греческий подход — заключается в том, чтобы изучать книги не только ради изло­женного в них, но и как ключ к жизни тех, кто их написал.

Если бы кто-то попытался, избрав талмудический, а не эллинский подход, сконцентрировать свое внимание на ка­ком-либо конкретном периоде греческой или римской исто­рии ради одного из знаменитых литературных трудов, дошед­ших до нас, его видение истории было бы сильно искажено, ибо сохранность одних памятников греческой и латинской литературы и утрата других была обусловлена известными историческими причинами; и эти причины не имеют ничего общего с вопросом о том, насколько эпоха, литература кото­рой дошла до нас, более значима, нежели эпоха утраченной литературы.

Чтобы показать, что я имею в виду, отвлечемся на мину-' ту от латинских книг, дошедших до нас, и обратим внимание на сохранившиеся греческие. Если посмотреть список сохра­нившихся греческих книг, будет видно, что большинство из них написано в один из двух периодов, разделенных между собой примерно тремя веками. Наиболее известные — в ос­новном «классики» — написаны за период, охватывающий не более пяти-шести поколений и заканчивающийся поко­лением Демосфена (то есть примерно между 480 и 320 года­ми до н.э.).

Но есть и другая группа, дошедшая до нас, которая начинается с I века до н.э. трудами таких писателей, как Ди­одор Сицилийский и Страбон. Эта более поздняя группа греческих авторов, пожалуй, обширнее, нежели более ранняя, и включает такие известнейшие имена, как Плутарх, Лукиан, Арриан, Эпиктет и Марк Аврелий. По существу, вся дошедшая до нас греческая литература берет начало либо в «классичес­кой», либо в «имперской» эпохе. От промежуточной «элли­нистической эры» сохранились либо очень краткие, либо отрывочные, фрагментарные работы.

Почему это так? Подбор на первый взгляд кажется слу­чайным, но нам, к счастью, известна его причина. Причина в том, что при поколении Августа греко-римский мир, к тому времени уже разваливавшийся в течение четырех веков, до 31 года до н.э., сделал отчаянную попытку, имевшую времен-

Цивилизация перед судом истории ный успех, собраться воедино. Психологически эта попытка приняла форму ностальгии по прошлому, которое уже каза­лось золотым веком, когда жизнь была счастливее и роскош­нее, чем в последние века дохристианской эры. Люди, жившие тогда и ощущавшие эту ностальгию, искали утешения в ар­хаизме, в преднамеренных попытках искусственно восстано­вить прошлое счастье, красоту и величие. Это архаистическое движение «имперского века» нашло свое отражение в рели­гии и литературе. В литературе оно привело к отказу от совре­менного «эллинистического» стиля ради изучения и воспро­изведения более древнего классического, аттического стиля и к абсолютному безразличию к тем книгам, которые не были либо классическими оригиналами, либо, напротив, ультра­современными неоаттическими подражаниями.

Именно этим можно объяснить, почему сохранившаяся греческая литература почти исключительно представляет либо «имперский век», либо «классический век» и почему промежуточный «эллинистический век» по большей части выпадает из этого ряда. Однако для историка это не означа­ет, что «эллинистический век», мол, не стоит того, чтобы его изучать. Как раз напротив, историк думает про себя: такая разница в ощущении счастья, удачи и цивилизации между греко-римским обществом последнего дохристианского века и греческим обществом V века до н.э.

есть нечто поразитель­ное и — жуткое, ибо люди последнего дохристианского века были явно правы. Действительно, в промежуточный период имел место чудовищный регресс, невероятный спад. Каким образом и почему этот спад произошел? Историк видит, что греко-римское общество достигло временного подъема во времена Августа после битвы при Акции. Он видит также, что предшествовавший этому надлом начался с развязывания Пелопоннесской войны четырьмя веками ранее. Для него, историка, насущным становится вопрос: что же именно сби­лось в общественном механизме в V веке до н.э., продолжаясь до I века до н.э.? Так вот, решение этого вопроса может быть

найдено лишь в том случае, если греческая и римская история будет подвергнута исследованию как единое, неделимое це­лое. Таким образом, с точки зрения историка, дефект нашей традиционной программы в том, что она предусматривает обязательное изучение трудов Фукидида как первой главы этой истории и трудов Цицерона как последней главы, но нимало не побуждает к изучению промежуточных «глав», ибо они не отражены в каких-либо освященных, канониче­ских, «классических» трудах греческой или латинской лите­ратуры. А между тем, если эти промежуточные «главы» опу­щены, труды Фукидида и Цицерона превращаются в отдель­ные бесформенные обрывки истории крушения, из которых невозможно ни сложить целостную картину краха, ни воссо­здать истинный вид корабля-общества.

Представим себе гипотетическую параллель в истории нашего собственного общества. Нарисуем картину послед­ствий войны[†], где и Великобритания, и континентальная Европа разрушены до основания, так что в колыбели западной цивилизации — ее европейском доме, пришедшем в упадок, — уже ничего никогда происходить не будет. Эта гипотетическая картина Европы перед концом XX века соответствует реаль­ной картине истории Греции последнего века до нашей эры. Теперь предположим, что «англосаксонской» ветви западной цивилизации удалось каким-то образом выжить — искале­ченной, чахлой, одичавшей — в заморских англоязычных странах.

Далее нарисуем мысленно картину того, как амери­канцы и австралийцы пытаются спасти остатки европейско­го культурного наследия, в особенности сохранить чистоту английской речи и английского литературного стиля. Что они сделают в такой ситуации? Они декретируют, что единс­твенный «классический» вариант английского языка — это язык Шекспира и Мильтона; они будут преподавать лишь

Цивилизация перед судом истории этот вариант языка в своих школах и писать только на нем — или, вернее, на том, что они СЧИТАЮТ языком Шекспира и Мильтона, — в своих газетах и журналах. И поскольку жизнь станет достаточно тяжелой и жестокой, а книжный рынок сильно сузится, они позволят всей английской литературе промежуточного периода — от Драйдена до Мэнсфилда вклю­чительно — просто исчезнуть[‡].

Такова, мне кажется, точная аналогия в известных нам понятиях того, что на самом деле произошло с греческой литературой. Но представим себе, что то же случилось и в наше время; предположим, что по той или иной причине вся английская литература, от Реставрации до поствикториан­ской эпохи включительно, была бы дискредитирована и за­быта, — разве логично было бы предположить, что XVIII и XIX века, когда была создана большая часть этой литера­туры, не имели никакого значения в истории западного мира?

Вернемся теперь к латинским книгам. Я попрошу моих читателей рассматривать латинских «классиков» — хотя кон­цепция, которую я хочу предложить в отношении этой лите­ратуры, может на первый взгляд удивить — как дополнение к дошедшим до нас греческим трудам «имперского века», как вариант греческой литературы в латинском одеянии. Наибо­лее ранние из существующих полных трудов на латыни, со­хранившиеся пьесы Плавта и Теренция, представляют собой явные переводы «эллинистических» греческих оригиналов. И я должен сказать, что в более тонком смысле вся латинская литература, включая даже такие шедевры, как поэмы Верги­лия, является вариантом греческих оригиналов, переведенных на латынь. В конце концов, я мог бы подкрепить свой довод цитатой из одного из самых известных латинских поэтов.

Правда, цитата настолько избитая, что я с трудом заставляю себя ее привести: «Покоренная Греция пленила своего дико-

го покорителя и познакомила неотесанного латина с искус­ством» («Greecia capta ferum victorem capit et artes intalit agresti Latio»).

Мы все знаем эти строки и знаем, что это верно. Чисто лингвистические различия между латынью и греческим языком нисколько не разрушают литературного стиля и не образуют разрыва в истории литературы. В конце концов, наша собственная современная западная литература созда­ется на десятках различных национальных языков — италь­янском, французском, испанском, английском, немецком и др., — и тем не менее никому не придет в голову сказать, что это совершенно различные отдельные литературы и что каждая из них стала бы тем, что она есть, если бы не было постоянного — столетиями — взаимообмена между этими современными друг другу западными разговорными языка­ми. Данте, Шекспир, Ieτe и другие гиганты — все они явля­ются выразителями литературы единой и неделимой. Раз­личия между лингвистическими средствами не имеют ре­шающего значения. Латинская литература так относится к греческой, как, я бы сказал, английская к итальянской или французской.

Давайте посмотрим на соотношение между латинской и греческой литературой в другом ракурсе. Воспользуемся сравнением с волновым движением и представим греко-рим­скую цивилизацию как движение в духовной среде — выде­ление духовной энергии, которая излучается из источника первичного вдохновения в Греции и распространяет свое влияние вовне, действуя во всех направлениях, концентри­ческими волнами; природа волнового движения такова, что, проходя через сопротивляющуюся среду, волна слабеет, и тем меньше ее энергия, чем дальше она распространяется от ис­точника излучения, пока в конечном итоге, пройдя опреде­ленное расстояние, волна не затухает совсем. А теперь по­пробуем проследить направление волны греческой литера­туры на ее пути за пределами Греции.

Цивилизация перед судом истории

В самом начале, вблизи от дома, мощь волны столь вели­ка, что она несет с собой и сам греческий язык. Когда Ксанф Лидийский в V веке до н.э. принялся за написание истории в греческом стиле, он позаимствовал не только стиль, но и греческий язык, и даже совсем вдали от источника. Однако в том же направлении в Каппадокии в IV веке христианской эры влияние греческой литературы столь сильно, что она по-прежнему влечет за собой и греческий язык. Каппадокий­цы — Григорий Назианзин и др. — воспользовались этим чужим для них языком, пробудившись к литературной де­ятельности, в IV веке н.э., ибо волна греческого влияния к тому времени только докатилась до них. Но уже примерно веком позже, когда та же волна, странствуя дальше, достигла Сирии и Армении, она ослабла настолько, что греческий язык остался где-то позади, и литература, созданная здесь в гре­ческом стиле сирийцами и армянами, пишется уже не на греческом, а на восточноарамейском и армянском языках.

Теперь проследим движение волны в противоположном направлении, не на восток, а на запад. В этой стороне, достиг­нув Сицилии, волна еще так сильна, что она просто сметает негреческий язык аборигенов. Насколько нам известно, ни­каких литературных трудов, написанных на языке сикулов, в Сицилии вовсе не было, как не было и в Малой Азии ниче­го написано на лидийском наречии. Греческий язык на столь близком расстоянии пересилил местные языки. Я уже упо­минал о труде, написанном по-гречески историком, жившим в I веке до н.э., — Диодором Сицилийским. Сам Диодор про­исходил из древних сикулов, а не поздних сицилийцев или греческих колонистов. Его родной город Агириум в самой глубине острова был исконным городом сикулов, там никогда не было греческих колоний. Однако же Диодор абсолютно естественно пишет на греческом языке. Правда, в его время существовал вариант греческой литературы на родном языке сикулов и на нем уже начинали создаваться великие произ­ведения искусства. Однако это происходило уже значитель-

но дальше, в центре Апеннинского полуострова в Лации, где волна греческого влияния была слабее. Этот континенталь­ный итальянский вариант греческой литературы создавался в Лации на живом местном латинском языке, который, по- видимому, был почти идентичен вымершему языку сикулов, обитавших в Сицилии. Когда волна греческого литературно­го влияния достигла Лации в своем движении на запад, гре­ческий язык остался позади, уступив место живому местному разговорному языку, точно так же как это было с арамейским и армянским языками при движении на восток — примерно на то же расстояние.

Концепцию греческой цивилизации как излучения из Греции — четырехмерного излучения в пространстве-време­ни — можно проиллюстрировать и примерами из истории монетной системы. В IV веке до н.э. при македонском царе Филиппе в покоренной им Фракии, близ горы Пангей, нача­лась разработка золотых и серебряных месторождений. Из добытого металла чеканилось большое количество монет. Эти деньги служили не только для подкупа политиков и чинов­ников греческих городов-государств полуострова; они рас­пространились также на северо-запад, в глубь континенталь­ной Европы. Монеты Филиппа переходили из рук в руки, их копировали один за другим монетные дворы варваров, и, наконец, эта монетная волна пересекла Ла-Манш, разлившись по Британским островам. Нумизматам удалось собрать почти полные серии этих монет, от оригинальных выпусков Филип­па IV века до н.э. до британских копий, отчеканенных двумя- тремя веками позже. (Такое расстояние волна смогла пройти за несколько веков.) В наших музеях есть несколько таких серий, и те черты, которые мы отметили в движении литера­турной волны, проступают еще ярче в волне монетной. Пока она движется, все дальше удаляясь в пространстве от перво­начального места эмиссии и все дальше отстоя во времени от первоначальной даты выпуска, она все более и более слабеет. Латинский вариант греческой литературы ощутимо ниже

Цивилизация перед судом истории уровнем, нежели оригинал; и точно так же, только в еще более гротескной форме, британские имитации монет царя Филип­па хуже оригинальной чеканки. В самых поздних по времени и дальних по месту изготовления копиях профиль македон­ского царя и греческая надпись дегенерировали настолько, что превратились в бессмысленный узор. Если бы у нас не было возможности сравнить их с промежуточными выпуска­ми, мы так никогда бы и не узнали, что существует некая художественная связь между этими поздними британскими монетами и их македонским оригиналом. Никто бы просто не догадался, что узор на британских монетах когда-то пред­ставлял собой надпись на греческом языке, окружающую человеческий профиль.

Прежде чем мы оставим сравнение с волновым излуче­нием, стоило бы вспомнить еще об одной волне греческой цивилизации, имевшей несколько иное и более неожидан­ное — а по моему мнению, и значительно более интересное — последствие. Если посмотреть на современный японский шрифт или средневековую китайскую живопись, восходя­щую, скажем, к периоду династии Сун, то не сразу возни­кает ассоциация с греческим стилем в искусстве. Действи­тельно, первое впечатление таково, что мы сталкиваемся с искусством, отстоящим от греческого еще дальше, чем от нашего сегодняшнего. И тем не менее если взять какое-либо произведение искусства золотого века Дальнего Востока, скажем, между V и XV веками н.э., то можно провести парал­лель с движением британских монет последнего века дохрис­тианской эры. То есть мы проследим непрерывную цепь про­изведений искусства, растянувшуюся назад во времени от II тыс. н.э. и на запад в пространстве от Китая через бассейны Тарима и Окса-Яксарта, Афганистан и Персию, Ирак, Сирию и Малую Азию, пока не достигнем того же пункта в пространс­тве и времени, к которому нас привели серии монет, а имен­но к искусству «классического периода» Греции во времена, предшествовавшие поколению Александра Македонского.

И по мере этого движения в кильватере волны японские изображения Будды постепенно, через неощутимые стадии, превращаются в греческие изображения Аполлона.

Но здесь, разумеется, существует очевидное различие между волной, которая начинается в классической Греции и заканчивается британскими монетами, и той другой, что так­же начинается в Греции того же периода, но заканчивается японским пейзажем и статуей Бодхисатвы. В обоих случаях историческая связь между конечным продуктом и его прото­типом неузнаваема до тех пор, пока не встанут на свои места промежуточные стадии; правда, эти две кривые, если восполь­зоваться математическим термином, совершенно различны по своим свойствам.

В сериях монет мы наблюдаем простой случай вырожде­ния. Искусство становится все беднее, постепенно ухудшаясь по мере удаления в пространстве и во времени от Греции IV века до н.э. Другая кривая, направленная не в Галлию и Британию, а в Китай и Японию, начало имеет сходное. Но по мере того как греческое искусство «эллинистического» и раннего «имперского» периодов распространяется на восток через пространство исчезнувшей империи персов, достигая Афганистана, оно становится все более условным, серийным и безжизненным. А затем происходит нечто, похожее на чудо. В Афганистане это дегенерирующее греческое искусство сталкивается с другой духовной силой, излучаемой из Индии: это одна из форм буддизма — махаяна. И выродившееся греческое искусство, соединившись с искусством махаяны, рождает совершенно новую и в высшей степени творческую цивилизацию — цивилизацию махаянистского буддизма, которая распространилась к северо-востоку через всю Азию, став в конечном итоге цивилизацией Дальнего Востока.

Тут мы сталкиваемся с одним удивительным свойством этих духовных волн. Хотя их естественная тенденция — ос­лабевать по мере распространения, тенденция эта может быть нейтрализована и преодолена, если сталкиваются и слива-

Цивилизация перед судом истории

ются две волны, излучаемые из различных центров. Слияние греческой и индийской волн способствовало рождению буд­дийской цивилизации Дальнего Востока. Но существует еще один пример такого чуда, значительно более близкий нам. Та же греческая волна слилась с сирийской, и именно этот союз дал жизнь христианской цивилизации нашего западно­го мира.

Итак, покончим с нашими сравнениями. Это образный метод, позволяющий несколько ярче представить себе исто­рию различных цивилизаций, но он эффективен только до определенной степени. Если отнестись к этому методу слиш­ком серьезно и не отставить его своевременно в сторону, он может стать препятствием к более глубокому проникновению в историю. Метафорическое приложение законов и процессов мира неживой природы к описанию жизненных процессов, в особенности человеческой жизни, сейчас, видимо, особен­но опасно, хотя бы из-за того, что стало чересчур модным. Не так давно опасность грозила совсем с другого конца. Мы привыкли думать о процессах неживой природы антропо­морфически, что серьезно мешало прогрессу физической науки, до тех пор пока наконец не был отброшен этот при­вычный антропоморфический, мифологический подход к явлениям неживой природы. Мне кажется, мы отказались от него окончательно. В физической науке мы тщательно обе­регаемся от так называемого патетического заблуждения. Хотя, возможно, в попытках избавиться от «патетического заблуждения» мы непроизвольно и неосознанно впадаем в противоположное, «апатетическое заблуждение», ничуть не менее ошибочное. Поскольку это выглядит и звучит «научно», а все научное сегодня престижно, мы склонны рассматривать людей как бревна или камни, а жизнь в целом — как излуче­ние или поток протонов и электронов. Сравнение может быть удобным, но я уверен, что этот путь ошибочен. Давайте вы­беремся из привычной колеи и будем говорить о человеческих цивилизациях в человеческих понятиях.

Итак, как можно в человеческих понятиях описать гре­ческую, или нашу западную цивилизацию, или любую дру­гую из десяти или двадцати цивилизаций, которые можно пересчитать по пальцам? Я должен сказать, что каждая из этих цивилизаций есть своеобразная попытка единого, ве­ликого, общечеловеческого творчества или, если смотреть на нее ретроспективно, после ее завершения, это своеобраз­ный пример единого, великого общечеловеческого опыта. Это творчество, или опыт, есть попытка совершить акт со­зидания. В каждой из этих цивилизаций человечество, я думаю, пытается подняться над собственной природой — над примитивной человеческой природой, я хотел бы сказать, — к более высокому уровню духовной жизни. Эту цель описать невозможно, ибо никому еще не удалось ее достичь, или, я бы сказал, ни одному обществу не удалось ее достичь. Возможно, отдельным людям это удавалось. По крайней мере я мог бы назвать некоторых святых или мудрецов, су­мевших, мне кажется, в своей личной жизни достичь этой цели; во всяком случае, того, что мне представляется духов­ной целью. Однако если и существовали отдельные личнос­ти, достигшие преображения, то такого явления, как циви­лизованное общество, никогда не было. Цивилизация, как мы ее понимаем, — это движение, а не состояние, странствие, а не убежище. Ни одна из известных нам цивилизаций не достигла своей конечной цели. Никогда на этой земле не существовало Сообщества Святых. В самом цивилизованном обществе, в самые цивилизованные его переходы подавля­ющее большинство его членов оставались очень близки к примитивному уровню человеческого существования. И ни одному обществу не удавалось удержаться на том гребне духовного развития, которого ему удавалось достичь. Все цивилизации, о которых мы знаем, включая и греческую, уже распались и исчезли, за исключением, пожалуй, нашей нынешней западной цивилизации, но никто из сынов этой цивилизации, рожденных в нашем поколении, даже не во-

Цивилизация перед судом истории образит, что наше собственное общество защищено от опас­ности разделить общую участь.

Я полагаю, что цивилизации рождаются и развиваются, успешно отвечая на последовательные Вызовы. Они надла­мываются и распадаются тогда, когда встречают Вызов, на который им не удается ответить. Вполне естественно, что в истории существуют Вызовы, с которыми сталкивалась не одна цивилизация. И греко-римская история именно потому представляет для нас особый интерес, что греческая цивили­зация надломилась в V веке до н.э., не сумев найти достой­ного Ответа на тот самый Вызов, который сегодня стоит перед нашей собственной цивилизацией.

Если мы развернем свиток греческой истории, то увидим, что исследуем и сам этот судьбоносный Вызов, и катастро­фическую неспособность найти Ответ на него. Чтобы пред­ставить, в чем же состояло существо Вызова, я должен на­помнить выдающиеся события греческой истории до начала Пелопоннесской войны 431 года до н.э. Первое из таких со­бытий — создание городов-государств вдоль берегов Эгей­ского моря, принесших закон и порядок на место социально­го междуцарствия, последовавшего за падением прибрежной Минойской империи. Следующим событием можно считать пресс роста народонаселения в колыбели новой цивилиза­ции — на Ионических островах и в континентальной части Греции — и его несоответствие средствам существования. Третье событие — ослабление этого пресса благодаря коло­ниальной экспансии по всему Средиземноморью: основание колониальных греческих полисов па землях варваров. Чет­вертое событие — прекращение греческой колониальной эк­спансии в течение VI века до н.э., частично из-за успешного сопротивления жертв экспансии, частично благодаря поли­тической консолидации соперников Греции по колонизации западной части Средиземноморья со стороны Леванта: Кар­фагенской и Этрусской держав на западе и Лидийской им­перии, которую сменила значительно более мощная Персид-

ская империя, на востоке. (С точки зрения греков Персидская империя сама по себе не так была страшна, как финикийцы на своей родине, в Сирии, чей напор усиливался благодаря персидской поддержке.)

В тот период, который мы считаем наиболее выдающим­ся веком греческой цивилизации, — конец VI и начало V ве­ка до н.э. — сами греки ощущали себя окруженными и стес­ненными со всех сторон. По мнению Фукидида, со времен Кира и Дария «Элладу теснили со всех сторон в течение долгого времени, вследствие чего в этот период она не доби­лась каких-либо выдающихся достижений, более того, жизнь в городах-государствах захирела» (Фукидид. Книга I, гл. 17).

А на взгляд Геродота, «три последующих поколения — в годы правления Дария, сына Гистаспа, и Ксеркса, сына Дария, и Артаксеркса, сына Ксеркса, — были свидетелями того, что Эллада преодолевала больше трудностей, чем выпало на ее долю за все двадцать поколений, предшествовавших вступ­лению Дария на трон» (Геродот. Книга VI, гл. 98).

Но между прочим, это был тот период, когда греческому обществу удалось решить новую экономическую проблему, вставшую перед ним вследствие прекращения географиче­ской экспансии. Следовало решить, как поддерживать жиз­ненный уровень все растущего населения в условиях, когда географический ареал стал неизменным, перестав расширять­ся. В истории Греции эта проблема была решена путем успеш­ного перехода от чисто экстенсивной к более или менее ин­тенсивной экономической системе: от смешанного хозяйства, предназначенного лишь для местного пропитания, к спе­циализированному хозяйству на экспорт. Эта революция в сельском хозяйстве вызвала общую революцию в экономи­ческой жизни Греции, поскольку новое, специализированное сельское хозяйство потребовало дополнительного развития торговли и производства. Исследовать греческую экономи­ческую революцию можно, изучая историю Афин времен Солона и Писистрата. Эта аттическая экономическая рево-

Цивилизация перед судом истории люция исторически соответствует английской промышленной революции на рубеже XVIII и XIX веков н.э., и она действи­тельно разрешила экономическую проблему Греции VI ве­ка до н.э. Однако решение экономической проблемы, в свою очередь, вызвало к жизни политическую проблему, с которой греческой цивилизации справиться не удалось; именно по­литическая несостоятельность и стала причиной ее распада.

Новую политическую задачу можно представить следу­ющим образом. До тех пор пока экономика каждого из горо­дов-государств была замкнута на ограниченное, локальное потребление, эти полисы могли позволить себе оставаться замкнутыми и в политическом отношении. Локальная суве­ренность каждого полиса могла вызвать, и вызывала, посто­янные малые войны, однако в тех экономических условиях эти войны не несли с собой социальных катастроф. Однако новая экономическая система, рожденная аттической эконо­мической революцией под прессом прекращения греческой колониальной экспансии, была основана на местном произ­водстве для международного обмена. Она могла действовать успешно лишь в том случае, если полисы отказывались от своего экономического местничества и становились взаимо­зависимыми. А система международной экономической вза­имозависимости могла функционировать только в условиях международной политической взаимозависимости: некоей международной системы политического законодательства и порядка, которые ограничивали бы анархическую местни­ческую суверенность отдельных полисов.

Такой международный политический порядок в готовом виде преподносили греческим полисам VI и V веков до н.э. Лидийская, Персидская и Карфагенская империи. Персид­ская империя систематически навязывала упорядоченные политические отношения тем греческим полисам, которые она покоряла; а Ксеркс попытался завершить этот процесс завоеванием остатков независимых регионов греческого мира. Эти все еще не покоренные греческие полисы отчаян-

но — и успешно — сопротивлялись Ксерксу, поскольку они справедливо полагали, что персидское господство погубит их цивилизацию. Они не только сохранили свою независи­мость, но и освободили завоеванные прежде полисы Архи­пелага и Азиатского материка. Однако, отвергнув персидский способ решения греческой политической проблемы, греки- победители встали перед задачей найти какое-то другое решение. Здесь-то они и потерпели фиаско. Одержав победу над Ксерксом в 480—479 годах до н.э., они потерпели пора­жение от самих себя между 478—431 годами до н.э.

Греческой попыткой установить международный поли­тический порядок был так называемый Делосский союз, основанный в 478 году до н.э. Афинами и их союзниками под афинским лидерством. Следует мимоходом заметить, что Делосский союз был смоделирован по персидскому образцу. Это очевидно, если сравнить описание системы, принять которую побуждал полисы афинский государственный муж Аристид в 478 году до н.э., с описанием Геродотом (в кни­ге VI, гл. 42) системы, насаждавшейся в этих же самых поли­сах персидскими властями после подавления так называемо­го Ионийского восстания, лет за пятнадцать до того. Однако Делосский союз не смог достичь своей цели. И прежняя по­литическая анархия в отношениях между суверенными, не­зависимыми греческими полисами разгорелась с новой силой уже в новых экономических условиях, что сделало эту анар­хию не просто пагубной, но смертельной.

Период распада греко-римской цивилизации в результа­те неспособности заменить международную анархию некоей международной законностью и порядком составляет историю четырех веков — с 431 по 31 год до н.э. После четырех столе­тий невзгод и экспериментов наступил период частичного временного расцвета во время правления Августа. Римскую империю, которая на самом деле была международной лигой греческих и других связанных с ними в культурном отноше­нии полисов, можно рассматривать как запоздалое решение

той проблемы, с которой не справился Делосский союз. Но эпитафией Римской империи будет фраза «слишком поздно». Греко-римское общество почувствовало раскаяние лишь пос­ле того, как нанесло себе смертельные раны своими собствен­ными руками. Римский мир был миром от изнеможения, миром несозидательным и уже поэтому непостоянным. Это был мир и порядок, опоздавший на четыре столетия. Чтобы понять, чем была Римская империя и почему она распалась, следует внимательно исследовать историю тех унылых че­тырех веков.

Я пришел к заключению, что мы должны рассматривать историю тех времен в целом. Только в этом случае она про­ливает свет на нашу собственную ситуацию в нашем соб­ственном мире, в наши дни. И если удается в лучах этого света что-то разглядеть, то увиденное, поверьте опыту (experta crede), оказывается на удивление поучительным.

<< | >>
Источник: Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад: [пер. с англ.] / Арнольд Дж. Тойнби. - М.,2011. - 318, [2] с.. 2011

Еще по теме ГРЕКО-РИМСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ:

  1. Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад: [пер. с англ.] / Арнольд Дж. Тойнби. - М.,2011. - 318, [2] с., 2011
  2. Скулкин, М.Р.. Социализированное^ мировой цивилизации / М. Р. Скулкин ; Фе­дер. агентство по образованию, Урал. гос. экон. ун-т. - Екатерин­бург: Изд-во Урал. гос. экон. ун-та,2009. - 603 с., 2009
  3. ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
  4. §1. Историческое развитие и современные модели организации нотариата
  5. Абляев Сергей Вячеславович. СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ МЕХАНИЗМА УСТОЙЧИВОСТИ ФИНАНСОВО-КРЕДИТНЫХ УЧРЕЖДЕНИЙ РОССИИ. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора экономических наук. Москва - 2010, 2010
  6. Антонов Павел Юрьевич. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ МЕТОДОВ НЕСОВЕРШЕННОГО ХЕДЖИРОВАНИЯ ФИНАНСОВЫХ ОПЦИОНОВ. Диссертация на соискание ученой степени кандидата экономических наук. Москва - 2004, 2004
  7. I. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
  8. II. ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИОННОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
  9. III. ОСНОВНЫЕ НАУЧНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА ПО ТЕМЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
  10. Оглавление
  11. Введение
  12. Глава 1. Теоретические аспекты развития срочного рынка и методов хеджирования
  13. Значение рынка производных инструментов для экономики страны и история его развития
  14. Значение срочного рынка для экономики страны
  15. Основные этапы развития мирового рынка производных инструментов