<<
>>

ЕВРОПА СУЖАЕТСЯ

Перед войной 1914—1918 годов Европа, вне всякого сом­нения, пользовалась господствующим влиянием в мире, и та особая модель цивилизации, которая сложилась в Запад­ной Европе за последние тысячу двести лет, казалось, будет преобладать повсеместно.

Господствующее влияние Европы было отмечено тем фак­том, что пять из восьми великих держав, существовавших в то время в мире, а именно Британская империя, Франция, Германия, Австро-Венгрия и Италия, имели корни на евро­пейской почве. Шестая, Российская империя, располагалась в непосредственной близости, в континентальной глубине Европейского полуострова, и за последние два с половиной столетия она срослась с Европой, частью благодаря широкой торговле между аграрной Россией и промышленной Европой (торговле, которая развивалась на фоне индустриализации стран Западной и Центральной Европы), частью за счет при­соединения к России окаймляющих ее государств — носите­лей традиций европейской цивилизации, таких как Польша, Финляндия, Балтийские регионы, и частью в силу восприятия

самими россиянами западных технологий, институтов и идей. Оставшиеся две великие державы — Япония и Соединенные Штаты — по географическому положению не принадлежали к Европе и поэтому не играли практически никакой роли в драме международной политики перед Первой мировой вой­ной — драме, разыгранной в то время на европейской сцене. Можно, правда, отметить, что Япония, как и Россия, подня­лась до ранга великой державы благодаря частичному заим­ствованию достижений западной цивилизации, родиной ко­торой была Европа. Что же касается Соединенных Штатов, то они дитя Западной Европы и до 1914 года еще в значи­тельной степени жили за счет европейского капитала — че­ловеческого капитала, подпитываемого иммиграцией, и ма­териального капитала в форме товаров и услуг, финансиру­емых за счет европейских кредитов, что было необходимо для освоения своих природных ресурсов.

Усиление влияния Европы в мире шло рука об руку с распространением западной цивилизации. Эти два движения дополняли друг друга, и трудно определить, что здесь причи­на, а что — следствие. Естественно, распространение западной цивилизации облегчалось господствовавшим положением Европы, ибо сильным и умелым всегда подражают слабые и нерешительные — частично по необходимости, частично из восхищения (независимо от того, имеет ли это внешнее вы­ражение или нет). С другой стороны, распространение запад­ной цивилизации дало неоценимые преимущества тем наро­дам, которым европейская культура была близка по природе, по сравнению с теми, для которых она была экзотикой.

За столетие до 1914 года мир был покорен в экономиче­ском отношении не только новой западной индустриальной системой, но и теми нациями, которые эту систему изобрели и построили; а преимущество, которым обладает изобрета­тель оружия в битве, ведущейся его оружием, ярко проде­монстрировала Первая мировая война. Тот факт, что война 1914—1918 годов велась с применением западной техники — что, естественно, подразумевает использование и западных

А. Дж. Тойнби

промышленных технологий, — дал Германии абсолютное военное превосходство над Россией, хотя человеческие ресур­сы Германии были в то время едва ли не вполовину меньше российских. Если бы в эти годы преобладала не западная военная техника, а, скажем, среднеазиатская, как это было в Средние века, то российские казаки могли бы наголову раз­бить прусских улан. (Оба типа кавалерии имеют среднеази­атское происхождение, что выдают их тюркские названия — «oghlan», по-турецки «парень», a «quasaq» — «землекоп».)

Господство западной цивилизации во всем мире накану­не судьбоносного 1914 года было в самом деле беспрецедент­ным, хотя и не очень давним. Беспрецедентным оно было в том смысле, что многие цивилизации прежде европейской распространяли свое влияние далеко за пределы своих гра­ниц, однако ни одна из них не смогла раскинуть свои сети вокруг всего земного шара.

Цивилизацию восточноправославного христианства, ро­дившуюся в средневековой Византии, россияне распростра­нили до Тихого океана, но вместо того чтобы продвинуть ее в западном направлении, они, напротив, сами уступили за­падному влиянию в конце XVII века. Исламская цивилизация двинулась от Ближнего Востока в Центральную Азию и Цен­тральную Африку, распространилась до атлантических бере­гов Марокко и тихоокеанских островов Ост-Индии, но в Европе исламу не удалось укорениться, как не удалось ему и пересечь Атлантику, чтобы обосноваться в Новом Свете. Ци­вилизация Древней Греции и Рима во времена Римской им­перии простерла свое политическое господство на всю Севе­ро-Западную Европу, а творческое влияние даже достигло Индии и Дальнего Востока, где греко-римские художествен­ные образы стимулировали развитие буддийского искусства. Тем не менее Римская империя и Китайская сосуществовали на одной планете в течение двух веков, почти не вступая в прямые взаимоотношения ни в политике, ни в экономике. В самом деле, контакт был настолько слабым, что каждое из

Цивилизация перед судом истории обществ видело неясно и смутно загадочную, полумифиче­скую страну Иными словами, и греко-римская цивилизация, и современная ей дальневосточная расширились до предель­ных габаритов в одном и том же столетии, так и не войдя в соприкосновение друг с другом. То же можно сказать и о других цивилизациях. Древняя Индия с ее искусством, рели­гией, торговлей и колонистами распространялась на Дальний Восток и Ост-Индию, но не проникла на Запад. Цивилизация шумеров на земле Сеннаар оказала влияние на обширные территории вплоть до самой долины Инда, Транскаспия и Юго-Восточной Европы. Но попытки доказать, что эта циви­лизация была родоначальницей, с одной стороны, китайской цивилизации или, с другой, египетской, оказались несостоя­тельными. Существует блестящая воинствующая антрополо­гическая английская школа, утверждающая, что корни всех известных цивилизаций, включая и центральноамериканскую и перуанскую, можно вывести из одного египетского источ­ника.

Антропологи этой школы указывают на то, что нынеш­няя экспансия западной цивилизации служит доказательством в пользу их тезиса. Если наша собственная цивилизация ох­ватила весь мир в наше время, утверждают они, почему не предположить, что египетской цивилизации удалось то же самое несколько тысячелетий назад? Интересный тезис, од­нако он является предметом острой полемики и должен счи­таться недоказанным. Как нам достоверно известно, един­ственная цивилизация, достигшая всемирного охвата, — это наша цивилизация.

И более того, это произошло лишь совсем недавно. Сейчас мы склонны забывать, что Западная Европа предприняла две неудачные попытки, прежде чем ей это удалось.

Первой из попыток было средневековое движение в райо­не Средиземноморья, общеупотребительное название кото­рого — крестовые походы. Во время крестовых походов по­пытка установить экономическое и политическое господство Западной Европы над другими народами окончилась пол-

А. Дж. Тойнби

нейшей неудачей; более того, в результате культурного вза­имообмена западноевропейцы испытали в конечном счете большее влияние со стороны мусульман и византийцев, не­жели сами оказали на них. Вторую попытку предприняли в XVI веке испанцы и португальцы. Она была более или менее успешной в Новом Свете — современные латиноаме­риканские сообщества обязаны именно ей своим существо­ванием, однако в других местах западная цивилизация, на­саждавшаяся испанцами и португальцами, была отвергнута после примерно столетнего испытания. Неудачу этой второй попытки ознаменовало изгнание испанцев и португальцев из Японии, португальцев — из Абиссинии, что произошло во второй четверти XVII века.

Третью попытку начали в XVII веке голландцы, французы и англичане. Именно эти три западноевропейские нации яви­лись основными зачинщиками и распространителями того мирового влияния, которым пользовалась западная цивили­зация в 1914 году. Англичане, французы и голландцы засели­ли Северную Америку, Южную Африку и Австралию, дав начало новым нациям европейского замеса, начавшим свою жизнь с багажом европейского социального наследия; они-то и вывели весь остальной мир на орбиту Европы.

К 1914 году сеть европейских средств коммуникации стала общемировой. Почти весь мир вступил в Почтовый и Телеграфный союзы, повсеместно входили в обиход европейские технические сред­ства передвижения — пароходы, железные дороги, автомобили. В политическом плане европейские страны не только коло­низировали Новый Свет, но и захватили Индию и Централь­ную Африку.

Политическое влияние Европы, однако, было более сом­нительным, нежели экономическое, хотя внешне казалось более внушительным. Дочерние заморские нации уже всту­пили на тропу войны за национальную независимость. Со­единенные Штаты и латиноамериканские республики к это­му времени уже отвоевали свою независимость посредством

Цивилизация перед судом истории революционных войн, а британские доминионы, имевшие самоуправление, находились в процессе мирного, эволюци­онного установления суверенитета. В Индии и Тропической Африке европейское владычество осуществлялось горсткой европейцев, живших в этих странах временными колониста­ми. Они не сумели акклиматизироваться настолько, чтобы воспитывать в тропиках своих детей, а это означало, что их влияние над этими районами не стало совершенно независи­мым от европейского опорного пункта. Наконец культурное влияние западноевропейской цивилизации на россиян, му­сульман, индусов, китайцев и африканцев было еще таким новым, недавним, что невозможно было угадать, испарится ли эта закваска без последствий, или тесто перебродит и скиснет, или все-таки опара удачно взойдет. Такова была — очень приблизительно — позиция Европы в мире накануне войны 1914—1919 годов. Европа, без сомнения, пользовалась особым вниманием, и та своеобразная цивилизация, которую она построила для себя, была близка к тому, чтобы стать обще­мировой. Однако эта позиция, блестящая сама по себе, была не только беспрецедентной, но одновременно и неустойчивой. Неустойчивой в основном потому, что в то самое время, ког­да европейская экспансия подходила к своей кульминации, основы западноевропейской цивилизации надломились, от­крыв великие пустоты там, где высвободились две стихии в социальной жизни Европы — стихия индустриализма и сти­хия демократии, между которыми установилось лишь вре­менное и неустойчивое равновесие в виде формулы нацио­нализма.

Очевидно, что Европа, находившаяся под колос­сальным двойным прессом внутренней трансформации и внешней экспансии, справляясь с обеими на пределе сил, не могла бездумно разбрасываться своими ресурсами, непро­дуктивно тратить свое материальное богатство и рабочую силу или истощать свою мускульную или нервную энергию. Если ее ресурсы и превосходили в целом запасы любой дру­гой цивилизации, то они были относительно малы при том

А. Дж. Тойнби спросе, каким они пользовались; а обязательства Европы накануне 1914 года, так же как и ее имущество, были огром­ны. Европа не могла себе позволить даже одной мировой войны; когда же мы сравниваем ее позиции в мире после Второй мировой войны с положением перед 1914 годом, мы наблюдаем такой контраст, что он поражает воображение.

В определенном смысле Европа все еще остается центром мира, и в определенном смысле мир все еще подпитывается той западной цивилизацией, родной дом которой — Западная Европа; но сам «смысл» этот в обоих случаях изменился настолько, что чистой констатации недостаточно, без ком­ментариев она заведет нас в тупик. Вместо центра, из которо­го во внешний мир излучается энергия и инициатива, Европа стала центром, куда стекается неевропейская энергия и ини­циатива. Теперь не мир является театром, где разыгрывается драма европейских усилий и соперничества, а, напротив, сама Европа, уже став ареной двух мировых войн, прокатившихся но ее земле, вновь стоит перед опасностью в третий раз сде­латься ареной конфликтов между неевропейскими силами. Конечно, арену можно рассматривать как центральное, пуб­личное место, однако вряд ли это место почетное или безо­пасное.

Справедливо также, что влияние нашей западной циви­лизации на остальной мир еще чувствуется. В самом деле, это влияние даже стало более интенсивным, если определять его в чисто количественных понятиях. Например, перед дву­мя войнами новые средства передвижения были доступны лишь очень ограниченному зажиточному меньшинству ев­ропейцев и американцев. Во время войн эти средства стали использоваться для транспортировки не только европейцев и американцев, но и людей из Азии и Африки en masse, либо в районы военных действий, либо для работы в тылу, по все­му миру. За последние двадцать — тридцать лет появились дополнительные технические средства сообщения, доступные уже не только меньшинству, но и широким слоям общества.

Цивилизация перед судом истории Автомобиль сумел покорить пустыню, самолет обогнал ав­томашину, а радио усилило действие телефона и телеграфа в качестве мгновенной междугородней связи. В отличие от железных дорог и телеграфа автомобилем и радиоприемни­ком люди могут пользоваться индивидуально, что особенно увеличивает их ценность как средств коммуникации. При­нимая во внимание всеобщее смешение народов во время двух войн и наличие новых технических средств сообщения после войны, совсем неудивительно, что фермент западной цивилизации проникает во все уголки мира глубже и быстрее, нежели раньше.

В наше время мы видим, как китайцы или турки, которые еще на нашей памяти были связаны по рукам и ногам кон­фуцианскими и исламскими социальными традициями, пе­ренимают не только материальные, технические методы За­пада (индустриальную систему и все, что ей сопутствует), воспринимают не только внешние приметы нашей культуры (мелочи вроде фетровых шляп и кинотеатров), но и наши общественные и политические институты: западный статус женщины, западную систему образования, западную структу­ру парламентского представительства и управления. В этом примере турки и китайцы являются лишь наиболее заметны­ми участниками движения, которое распространяется по всему исламскому миру, индуистскому миру, Дальнему Вос­току, по всей Тропической Африке; и создается впечатление, что радикальная вестернизация всего мира уже неизбежна. Незаметно наше отношение к этому необычайному процессу изменилось. Прежде наше внимание было приковано к двум, по-видимому, изолированным примерам — Японии и России, и мы воспринимали их как «соревнование» — благодаря, вероятно, некоему отличительному качеству социального наследия этих двух стран, сделавшему их народы особенно восприимчивыми к вестернизации; а может быть, благодаря персональному гению и напористости отдельных государс­твенных деятелей, таких как Петр Великий, Екатерина, Алек-

сандр Освободитель или та группа японских сановников, которая намеренно насаждала элементы западного образа жизни среди широких масс в своей стране начиная с 60-х го­дов прошлого века. Теперь мы видим, что Япония и Россия явились всего лишь предвестниками того движения, которое впоследствии стало универсальным.

Наблюдая процесс вестернизации мира и следя за тем, как он набирает силу, европейцы могли бы воскликнуть поч­ти восторженно: «Какое имеет значение, потеряет ли Европа свое влияние в мире, если весь мир становится европейским? Europae, si monumentum requiris, circumspice!»

Если это чувство восторга и охватило бы ненадолго ев­ропейские умы, то быстро рассеялось бы под влиянием сом­нений. Распространение западной культуры из Европы по всему миру, может быть, и великое дело в количественном отношении, но как насчет качества? Если бы в этот момент Европа была вычеркнута из Книги Жизни, смогла бы запад­ная цивилизация поддержать европейские стандарты в усло­виях чуждого окружения, куда она пересажена? Если бы Европа исчезла, смогла бы вообще западная цивилизация сохраниться? Или, если Европа остается в живых, но лиша­ется своей позиции превосходства — что со всей очевидностью и настигает ее, — сможет ли западная цивилизация, хоть и спасенная от разрушения, избежать упадка и вырождения?

Еще больше тревог и сомнений возникает, когда мы изу­чаем современную историю России — а Россия представля­ется самым поучительным примером, ибо в России процесс вестернизации проходил дольше, чем где бы то ни было, а значит, проще будет вычислить результат. В России влияние Западной Европы ощущалось на два столетия раньше, чем в Китае или Японии, и на сто лет раньше, чем среди мусульман и индусов. Таким образом, то состояние, в которое привела Россию вестернизация, дает нам возможность представить по аналогии хотя бы возможные пути, лежащие перед Даль­ним Востоком, исламским миром, Индией и Африкой на

Цивилизация перед судом истории ближайшие несколько поколений. Тот же вероятный путь, что открывается перед Россией, — а это, разумеется, не более чем одна из возможных альтернатив — вызывает смущение и расстройство в западных умах.

Европейцы рассматривали себя как избранный народ — нет необходимости стыдиться признать это: всякая из прош­лых цивилизаций смотрела на себя и свое наследие таким образом; и когда они (европейцы) видели, как иные нации одна за другой отбрасывают собственное культурное наследие в пользу европейского, они без колебаний могли поздравить и себя, и новообращенных. «Еще один грешник, — благого­вейно говорили себе европейцы, — очистился от скверны язычества и обратился в Истинную веру».

Итак, первые результаты общения — по крайней мере среди тех народов, что приняли западную цивилизацию до двух войн, — казалось, подтверждали эту набожную и опти­мистическую точку зрения. Полстолетия, прошедшие после революции 1868 года, показали, что Япония как будто вышла целой и невредимой из той колоссальной трансформации, которой она подвергалась; и Россию, на первый взгляд сто­роннего наблюдателя, и в 1815 году, и даже много позже, в 1914 году, можно было бы считать идущей по пути прогрес­са, проложенному Петром Великим, хотя в любом случае этот путь оказался длиннее, круче и утомительнее, чем у Японии. Беспристрастный свидетель, живший в любом из вышеупомянутых периодов, сказал бы, что уровень западной цивилизации, недавно перенесенной в Россию, оставался значительно ниже, нежели в Европе, в ее родном доме; од­нако он заметил бы, что, несмотря на отсталость, несмотря на слишком частые препятствия, Россия довольно быстро догоняла передовую Европу на марше западной цивилиза­ции. «Вспомните, — сказал бы он, — что на этом марше у Европы была фора в десять веков, и тогда вам придется признать, что скорость, с которой Россия догоняет Европу, делает ей честь».

Но что бы сказал о России сегодня этот беспристрастный наблюдатель? Я не предлагаю рассуждать о нравственных оценках, которые он мог бы вынести, это не относится к пред­мету нашего разговора, но каковы бы ни были его заключения, думаю, что ему не избежать двух выводов: во-первых, что «Евангелие» от Ленина и Сталина имеет тот же западный источник, что и «Евангелие» от Петра и Александра; и во- вторых, что воздействие Запада на Россию изменило свой знак с плюса на минус. Если российские пророки первого поколения вдохновлялись западными идеями, которые приоб­щали их к социальному наследию западной цивилизации, то российских пророков «нового завета» привлек другой набор идей, также имевших западное происхождение, но побудивших их рассматривать Запад как некий апокалипсический Вавилон. Мы можем сполна оценить эффект вестернизации России на сегодняшний день лишь в том случае, если будем рассматри­вать и большевистскую реакцию XX века, и петровскую ре­акцию XVII столетия в перспективе как последовательные и, видимо, неделимые фазы единого процесса, начало которому положило столкновение двух различных цивилизаций. В этой перспективе мы сможем смотреть на процесс вестернизации без излишнего самодовольства, вспомнив следующую притчу: «И когда нечистый дух покинул человека, он ходил по иссох­шей земле в поисках покоя и, не найдя его, сказал: я вернусь в мой дом, откуда я ушел. И когда он вернулся в дом, он нашел его убранным и украшенным. И он пошел и взял с собой се­мерых других, более нечистых, чем он сам, и они пришли и жили там; и стала жизнь этого человека хуже, чем вначале».

С западной точки зрения «нечистым духом», владевшим Россией вначале, было ее византийское наследие. Когда Петр Великий совершил свое паломничество в Европу и узрел Соломонову мудрость во всей ее славе, старой привержен­ности в нем не осталось. Верность Византии не покинула Россию совсем, но ушла глубоко в подполье, и в течение десяти веков россияне бродили по иссохшей земле в поисках

Цивилизация перед судом истории покоя, не находя его. Не в состоянии выжить в прибранном, украшенном доме, они распахнули двери пошире и позвали всех духов Запада прийти и жить с ними; и, переступив порог, эти духи обратились в семерых дьяволов.

Мораль, похоже, такова, что социальное наследие плохо переносит трансплантацию. Духи культуры, являющиеся ангелами-хранителями родных пенатов — на родной почве, где они чувствуют себя своими, где существует гармония между ними и обитателями дома, — превращаются в духов- разрушителей, попадая в дом, заселенный незнакомцами: ведь эти незнакомцы, естественно, не знают о тайных, неуло­вимых обычаях, к которым расположены души их новых богов. Пока Ковчег завета Господня находился в Израиле среди избранного народа Иеговы, он служил их талисманом, но когда Ковчег захватили филистимляне, рука Господа об­рушивалась на каждый город, где он хранился, а избранный народ и сам был поражен чумой, которой были наказаны иноверцы за их святотатство.

Если этот анализ верен, для европейцев будет весьма не­утешительным развенчание Европы, даже при той перспек­тиве, что влияние европейской цивилизации станет домини­рующей силой в мире. Тот факт, что эта мощная сила проис­ходит из Европы, будет для них менее значительным, нежели столь же очевидный факт, что в какой-то момент, на какой-то стадии эта сила совершит поворот к насилию и разрушению. На самом деле это разрушительное действие, рикошетом уда­ряющее по самой Европе, оказалось одной из главных опас­ностей, которой подвергалась Европа в своем новом положе­нии, сложившемся с начала мировых войн. Для того чтобы оценить другую серьезную угрозу для Европы, стоящую перед ней в настоящий момент, нам придется отвлечься от отноше­ний между Европой и Россией и переключить свое внимание на отношения Европы и Соединенных Штатов.

Полный переворот в отношениях Европы с Соединенны­ми Штатами, происшедший с 1914 года, сообщает им новое

измерение, ибо мировое движение с центром в Европе пре­вратилось из центробежного в центростремительное. Соеди­ненные Штаты, прежде чем оказаться в том состоянии, в котором они находились в 1914 году, были в течение трех столетий объектом излучения европейской энергии. Их на­селение — более 100 миллионов человек — было создано жи­вой силой Европы, а кривая миграции через Атлантику шла резко вверх до того самого года, когда разразилась Первая мировая война. Опять же развитие материальных ресурсов огромной территории Соединенных Штатов, сравнимой со всей Европой без российской части, зависело не просто от влияния европейской живой силы, но и от импорта европей­ских товаров и услуг. Положительный ток экономической циркуляции в форме эмигрантов, товаров и услуг в 1914 году тек в сторону Соединенных Штатов; отрицательный ток в форме переводов выплаты процентов за товары и услуги, поставленные в кредит, тек в обратном направлении, из Со­единенных Штатов в Европу. В результате двух войн направ­ление тока изменилось на диаметрально противоположное.

Факты эти настолько общеизвестны, настолько глубоко и постоянно давят на наше сознание, что я, пожалуй, готов извиниться за упоминание о них. С момента, когда разрази­лась Первая мировая война, поток европейских эмигрантов в Америку прекратился, а к концу войны Соединенные Шта­ты, которые прежде не только приветствовали европейских эмигрантов, но и засылали по городам и весям вербовщиков для поисков рабочей силы, буквально принуждавших людей к выезду, внезапно осознали, что европейская иммиграция — это не национальное приобретение, а национальная угроза, что это сделка, где вся выгода достается иммигранту, а не стране, приютившей его. Эта внезапная перемена в отношении европейской иммиграции также быстро получила практиче­ское выражение в двух ограничительных актах 1921 и 1924 го­дов. Их воздействие на экономическую жизнь Европы, или, точнее, тех европейских стран, откуда шел наибольший поток эмигрантов в Соединенные Штаты, было весьма серьезно.

Возьмем классический пример Италии. В 1914 году чис­ло итальянских иммигрантов в США дошло до 283 738 че­ловек; годовая же квота для Италии, объявленная прези­дентом Ку лижем 30 июня 1924 года в соответствии с Актом этого года, составила 3845 человек. Как следствие поток итальянских иммигрантов был частично остановлен, а час­тично переведен в другое русло — от Соединенных Штатов, притягивавших людей тем, что Америка являлась новым миром в процессе его становления и развития, к Франции, где вакуум образовался вследствие того, что Европа была полем битвы, разоренным старым миром. В XVIII веке фран­цузская и английская армии пересекли Атлантику, чтобы воевать на берегах рек Огайо и Св. Лаврентия за обладание Американским континентом. В XX веке американские вой­ска пересекли Атлантику, чтобы решить судьбу мира на бое­вых фронтах Европы. До 1914 года обогащающий поток ев­ропейской эмиграции в Америку все еще увеличивался в объеме. С 1921 года и далее этот поток был сознательно огра­ничен и за время между войнами сменился на тоненький, нерентабельный ручеек американского туризма в Европу.

Разумеется, этот ручеек, хотя и был невелик и непродук­тивен в сравнении с широкой рекой эмигрантов, текшей ранее из Европы в Америку, все-таки был значительно мощнее любого другого вида передвижений в неэкономических целях когда бы то ни было, а тот факт, что этот туристический поток мог быть финансирован, приводит меня ко второму моменту, где отношения между Соединенными Штатами и Европой поменялись на противоположные; этот момент настолько очевиден, что я упомяну о нем не обсуждая. Соединенные Штаты почти в мгновение ока из самого крупного в мире должника превратились в крупнейшего кредитора, и, несмот­ря на свою традиционную неприязнь к европейским связям, американцы были вынуждены, в силу требований новой эко­номической ситуации, искать рынки кредитов в Европе, а также рынки для американских товаров и услуг. Однако до­

военные европейские инвестиции в Соединенных Штатах отличались по своей природе от американских инвестиций в Европе в период между войнами, причем не в пользу Евро­пы. До 1914 года Европа предоставляла США кредиты под производственные затраты. Во время двух войн Европа бра­ла взаймы у Америки средства для подготовки собственного разрушения; а сегодня она снова занимает у Америки, но не для того, чтобы развивать новые ресурсы Европы, а для того лишь, чтобы подлатать кое-что из разрушенного в ходе двух войн.

Столкнувшись с такой болезненной переменой в отно­шениях с Соединенными Штатами, европейцы задают себе вопрос: «Считать ли эту беду случайной и, следовательно, исправимой и временной, только лишь побочным эффектом этих исключительных катастроф? Или она имеет более дав­ние и глубокие корни, отчего ей значительно труднее проти­востоять?» Лично я рискну предположить, что вторая веро­ятность ближе к истине, ибо, хотя две войны и ускорили процесс перемен в отношениях, придав ему революционный, драматический внешний облик, тем не менее процесс этот был неотъемлемой частью мировой ситуации и должен был совершиться — хотя и в более постепенной мягкой форме, — даже если бы эти войны не состоялись.

В подтверждение своей точки зрения я предлагаю рас­смотреть два момента: первый — это природа индустриальной системы, которую Европа создала полтора века назад и ко­торая нынче распространилась по всему миру, и второй — это судьба некоторых центров ранних цивилизаций, скажем сред­невековой Италии или античной Греции, предвосхитивших Европу в распространении своей цивилизации за пределы собственных границ, хотя и не в таких широких масштабах, как это удавалось современной Европе.

Первое: рассмотрим индустриальную систему. Она была изобретена в Великобритании в те времена, когда устойчивым базисом английской жизни стало представительное парла­

ментское правление в рамках национального государства. Очень скоро стало очевидно, что сообщество, построенное в географическом масштабе Великобритании и обладающее сплоченностью и солидарностью, которые ей обеспечили политические институты представительного правления еще до конца XVIII века, есть тот минимальный размер террито­рии и населения, при котором индустриальная система может действовать эффективно. Распространение индустриализма из Великобритании по всему Европейскому континенту яви­лось, я должен заметить, одним из факторов национального объединения Италии и Германии — двух заметных полити­ческих объединений территории и населения в Европе, за­вершенных в пределах столетия после Промышленной рево­люции в Англии. Примерно около 1875 года можно было подумать, что Европе удастся достичь равновесия, организо­вавшись в ряд индустриальных демократических националь­ных государств типа Великобритании, Франции, Германии и Италии в том виде, в каком они существовали между 1871 и 1914 годами. Теперь мы видим, что ожидать равновесия на базе национального элемента — это иллюзия. Структурооб­разующими силами являются индустриализм и демократия. В 70-е годы прошлого века они были в зародыше, и мы не можем предугадать, до каких предельных величин они могут вырасти, или предсказать, какие многообразные формы они могут принять. Что мы можем сейчас сказать с уверенностью, так это то, что Франция и Великобритания XVIII века и Италия и Германия XIV века слишком маленькие и хрупкие суденышки, чтобы сдержать эти силы. Новое вино индуст­риализма и демократии было разлито в старые бутылки и разнесло их вдребезги.

Пока еще с трудом поддается осмыслению, что минималь­ной эффективно действующей единицей индустриальной системы может быть никак не менее чем вся пригодная к освоению поверхность нашей планеты и все человечество. А в политическом плане подобным же образом минимальный

предел также обнаруживает тенденцию к увеличению — в соответствии с расширением индустриальных операций — до всемирного масштаба. Эта тенденция в области экономики сопровождалась в политическом плане созданием всемирных политических организаций — ООН и ее предшественницы — Лиги Наций; и в этой связи я замечу, что экономическая и техническая деятельность ООН пусть не столь заметна, но не менее важна. Однако помимо всемирной Организации Объединенных Наций на нынешней политической карте мы видим определенные эластичные ассоциации независимых государств, как, например, британское Содружество наций или Панамериканский союз, в каждой из которых сгруппи­ровано значительное число национальных государств. А внут­ри этих групп мы можем различить ряд политических объ­единений меньшего масштаба и более тесно связанных, не­жели любая из тех ассоциаций, к которым они принадлежат, но все-таки не таких маленьких, как типичные европейские национальные государства вроде Франции или Италии.

Эти неевропейские государственные образования нацио­нального свойства открыли для себя новую политическую форму, подходящую для их масштаба: они отказались от уни­тарной централизованной организации французского типа в пользу федерализма, который сочетает в себе преимущества разнообразия и перехода функций с возможностью единого, объединенного действия в целях, общих для всего союза. До настоящего времени единственным развитым государством такого типа и качества являются Соединенные Штаты, и они уже показали поразительный пример экономической мощи и энергии, которые способна развить политическая органи­зация нового образца. Можно представить, однако, что Со­единенные Штаты являются лишь первым достигшим совер­шеннолетия государством среди молодых государств, орга­низовавшихся или организующихся на тех же федеративных принципах и в сравнимом с ними географическом масштабе. В отличие от Соединенных Штатов большинству неевропей-

Цивилизация перед судом истории ских государств этого типа еще недостает некоего элемента, необходимого для полного раскрытия их потенциальных возможностей. Содружеству Австралии и Аргентинской Фе­деративной Республике не хватает населения; Южно-Афри­канский Союз стоит перед расовой проблемой, гораздо более острой, чем в Соединенных Штатах. Остальным не хватает то населения, то образования, то политического опыта и ста­бильности, а то и нескольких этих качеств сразу; многие из этих государств, без сомнения, настолько отягощены пробле­мами, что им, пожалуй, так и не удастся развить свои потен­циальные возможности. Еще трудно предсказать будущее Соединенных Штатов, Бразилии, Мексиканской республики, Китайской республики, нарождающихся государств Индии и Пакистана; а судьба Союза Советских Социалистических Республик непостижимо загадочна. Тем не менее, если даже из этих молодых федеративных государств заокеанского типа и масштаба некоторые и окажутся на обочине, весьма воз­можно, что в течение жизни следующего поколения вне Ев­ропы разовьются новые федеративные государства типа и масштаба Соединенных Штатов — числом не меньше, чем национальных государств в Европе типа и масштаба Вели­кобритании, Франции и Италии. Не одно из этих неевропей­ских государств еще можно будет сравнить по масштабам со всей Европой.

Таким образом, Европа в целом переживает процесс, ког­да ее затмевает заокеанский мир, который она сама же и вы­звала к жизни, в то время как отдельные национальные госу­дарства Европы, каждое по отдельности, затмевают федера­тивные государства этого нового заокеанского света. Какое же будущее ожидает Европу перед лицом этой ситуации?

Кое-что из ее будущего можно предугадать по аналогии с прошлым. В конце концов, то, чего Европа достигла на се­годня, если беспрецедентно по размаху, то вовсе не беспре­цедентно по характеру. И античная Греция, и средневековая Италия предвосхитили ее в свое время. Каждое из этих го-

А. Дж. Тойнби сударств было разъединено на ряд городов-государств (по­лисов), которые в пропорциях своего соответствующего мира значили ничуть не меньше, нежели европейские националь­ные государства в пропорциях мира сегодняшнего. Каждое из этих обществ создало столь высокую цивилизацию и дало выход столь интенсивной и эффективно направленной энер­гии, что, несмотря на внутреннее разобщение — неистовый партикуляризм полисов и их постоянную братоубийственную борьбу, — Древняя Греция и средневековая Италия, каждая в свое время, сумели утвердить свое политическое, экономи­ческое и культурное господство над окружающими варвара­ми. И каждая из них в пору своего расцвета с презрением отбрасывала афоризм о том, что дом, разделенный раздорами, не устоит. Тем не менее конец их истории оказался трагиче­ским свидетельством правоты этого суждения.

И в том и в другом случае избранный народ учил варваров следовать его образу жизни, и в том и в другом случае варва­ры научились следовать ему, но на более высоком материаль­ном уровне. Греческие полисы оказались карликами по срав­нению с более мощными державами — Македонской, Сирий­ской и Египетской монархиями, Карфагенской империей, Римской конфедерацией, — которые выросли по берегам Сре­диземноморья после экспансии греческой цивилизации в век Александра, а Греция сразу же стала местом паломничества, университетом и полем боя между этими эллинизированны­ми державами. То же случилось и со средневековой Итали­ей — и здесь история имеет определенную аналогию: новыми силами, вызванными к жизни продвижением итальянского Ренессанса за пределы Альп и начиная с конца XV века по­давившими города-государства Милан, Флоренцию и Вене­цию, были те самые европейские национальные государства — такие как Испания и Франция, — которые ныне на наших глазах подавляются влиянием Соединенных Штатов.

Когда мы задумываемся об этих прецедентах, естественно, возникают два вопроса — первый: как случилось, что ново-

Цивилизация перед судом истории обращенные варвары, которые во всем остальном были пас­сивными учениками и неловкими имитаторами своих грече­ских и итальянских учителей, смогли решить ту единственную жизненно важную проблему политического строительства в широком масштабе, которую их учители неоднократно пы­тались разрешить, причем без всякого успеха? И второй: почему греки и итальянцы вновь и вновь терпели неудачу в отношении политической консолидации, когда им уже было совершенно ясно, что расплатой за эти постоянные неуда­чи будет политическое и экономическое крушение? В Гре­ции IV—II веков до н.э. и в Италии XV—XVII веков христи­анской эры все и каждый оплакивали сохранение старого партикуляризма, все пытались преодолеть его, и каждая такая попытка кончалась неудачей, пока наконец и греки, и италь­янцы, отчаявшись, смирились с судьбой, казавшейся неиз­бежной. Почему же народы, обладавшие изобретательностью и творческим потенциалом во всех других областях, оказались столь неумелыми в этой единственной области, даже несмот­ря на высший стимул к самосохранению?

На первый вопрос ответить сравнительно легко. Иновер­цам удалось построить вокруг Храма политические органи­зации более широкого масштаба, чем те, что были у греческих или итальянских городов-государств, не потому, что они об­ладали большей политической мудростью или опытом — на­против, у них не было ни того ни другого, — а потому лишь, что политическое строительство гораздо легче идет в новой стране на окраинах цивилизации, чем в старой стране в ее центре. Легче, ибо больше свободного места, нет старой за­стройки в том месте, где архитектор задумал новый проект. В новой стране на краю земли политический архитектор имеет много места и никаких обязательств. Даже если архи­тектор этот не слишком способен, ему не так трудно постро­ить нечто более просторное и удобное, как его высокопро­фессиональному и талантливому коллеге, которому прихо­дится работать в условиях тесной строительной площадки в

А. Дж. Тойнби

самом сердце перенаселенного древнего города, под сенью памятников прошлого. Это всего лишь преимущество гео­графического положения, а не заслуга местного архитектора, недаром размашистое строительство всегда начиналось на окраинах городов, а не в центрах; но, хотя в том нет вины талантливых обитателей центра, последствия, навлекаемые на них, ничуть не менее серьезны.

Пытаясь ответить на первый вопрос, мне кажется, я ука­зал и ответ на второй — почему греки и итальянцы, когда их полисы померкли, а их независимость оказалась под угрозой из-за роста больших государств вокруг них, так и не смогли объединить эти города-государства под единой политической структурой на порядок выше. Ответ, похоже, в том, что они не смогли высвободиться из-под власти собственных великих традиций. В эпоху расцвета Древней Греции — эпоху создания великой цивилизации, которая впоследствии покорила весь мир, — независимые Афины, независимый Коринф, незави­симая Спарта были выдающимися деталями политического ландшафта. Отбросьте мысленно независимость этих великих полисов в великую эпоху, и все, что было великого в то время и в той цивилизации, может померкнуть. Независимость полисов имела те же корни, что и сама цивилизация, а это означает, что она неискоренима, покуда существует данная цивилизация. Без независимых Афин и независимой Спарты не могло быть мира Греции. С другой стороны, новые грече­ские полисы, основанные Александром и его последователя­ми на азиатской земле, не имели той драгоценной традиции независимости, которая препятствовала бы им объединяться с другими полисами того же типа или образовывать федера­тивную организацию большего масштаба. Во времена, когда спасение зависит от нововведений, парвеню найдет свое спа­сение скорее, нежели аристократ.

В заключение я попытаюсь проследить, как эти преце­денты могут повлиять на перспективы Европы в новую эпо­ху двух мировых войн — эпоху, наиболее поразительной ха-

Цивилизация перед судом истории рактеристикой которой стало сужение Европы. Сегодняшние европейцы, так же как итальянцы XVII века и греки III ве­ка до н.э., прекрасно осознают угрожающую им опасность. Они понимают, насколько она серьезна, понимают — во вся­ком случае, в общих чертах, — что им следует предпринять, чтобы отвести от себя эту опасность. Еще с 1914 года евро­пейцы много думали над идеей европейского союза, хотя, возможно, громче звучали голоса публицистов, но люди дей­ствия — в промышленности, финансах и даже дипломатии — много работали над этим.

За отправную точку мы можем взять блестящую книгу д-ра Фридриха Ноймана «Центральная Европа» («Mitteleu- гора»), опубликованную в 1915 году. Вполне естественно, что идея европейского политического союза, более крупного, нежели национальное государство, зародилась в центре Ев­ропы в период, когда напряжение было особенно сильным, а именно во время войны; и без того нелегкое существование резко затруднилось для центральных держав из-за необхо­димости борьбы на два фронта и морской блокады. Столь же естественно и то, что германский писатель, помнивший об истории таможенного союза, начал с идеи наднационального таможенного союза и уже отсюда перешел к планам коопе­рации в других областях общественной жизни. Между двумя войнами концепция Ноймана о Центральной Европе была подхвачена другими публицистами континента и развита в идею Пан-Европы — общего европейского союза, который, как и ноймановская «Центральная Европа», должен был базироваться на таможенном союзе. Этот проект Пан-Евро- пы прошел первую проверку в период между войнами в Австрии — в стране, для которой разделение Европы на ряд независимых фрагментов, изолированных друг от друга по­литически и экономически, было почти невыносимым в тех границах, которые были определены для Австрии по мирно­му договору 1919—1920 годов. После Второй мировой войны это движение за объединение Европы возродилось вновь и

А. Дж. Тойнби

получило сейчас мощную поддержку из Америки в виде пла­на Маршалла.

Серьезность, с которой план Маршалла был принят в Европе, свидетельствует о том, что Европа осознает стоящую перед ней опасность, знает, каковы должны быть меры защи­ты, и готова эти меры предпринять. Но главный вопрос таков: является ли желание Европы удержать или вернуть какую-то часть своей прежней позиции в мире достаточной побуди­тельной силой, чтобы преодолеть препятствия, стоящие на этом пути?

Наиболее значительными являются, видимо, следующие три препятствия: первое, любые проблемы, создаваемые бри­танским Содружеством наций и Советским Союзом — госу­дарственными устройствами наднационального характера, существующими частично внутри Европы, а частично вне ее; второе, сохранившаяся тенденция индустриальной системы расширять масштаб своих операций — тенденция, которая уже взорвала границы национального государства и может взорвать границы любого, самого крупного регионального союза в своем стремлении к всемирному объединению; третье, бремя европейской традиции, которая делает невозможным для англичан или французов представить себе Европу — а тем более принять ее таковой — без суверенной, независимой Великобритании или суверенной, независимой Франции, так же как афиняне или спартанцы III—II веков до н.э. не смогли бы себе представить Элладу без независимых Афин или Спарты. Зададимся вопросом, можно ли преодолеть все эти препятствия или хотя бы частично устранить их.

Следует откровенно признать: препятствие, которое явля­ет собой Советский Союз ныне после Второй мировой войны, стало преодолеть еще труднее, нежели до войны. В своих предвоенных границах Советский Союз в отличие от прежней Российской империи лежал в основном вне пределов Европы, ибо на той стадии не включал в себя цепь стран с западной культурной традицией, которые, собственно, и вводили Рос-

Цивилизация перед судом истории

сийскую империю в сообщество европейских государств. В результате войны 1914—1918 годов, успешного вторжения германских войск в Российскую империю и двух последова­тельных русских революций 1917 года эти западные погра­ничные области расстались с Россией и вошли в европейское сообщество на правах независимых национальных государств — Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы и Польши. В резуль­тате войны 1939—1945 годов, однако, произошел обратный процесс и все вернулось почти к ситуации 1914 года. Три Балтийских государства были аннексированы Россией и объ­явлены республиками Советского Союза, и не только Фин­ляндия, но и вся Польша (включая бывшие прусские и авст­рийские доли ее), Чехословакия, Румыния, Болгария и Вен­грия были включены в сферу влияния Советского Союза, если и не де-юре, то де-факто, как страны-сателлиты. Учиты­вая германские территории восточнее Северной Нейсе и Одера, которые Советский Союз отдал Польше в качестве компенсации за западноукраинские и белорусские провинции довоенной Польши, вновь отошедшие к Советскому Союзу, и прибавив сюда советские оккупационные зоны в Германии и Австрии, мы увидим, что западные пределы советского мира выдвинулись теперь в середину Европы с севера на юг, от Балтики до Адриатики.

Позволит ли когда-нибудь советское правительство своей половине послевоенной Европы объединиться с другой поло­виной ее в нечто вроде панъевропейской ассоциации? Можно догадаться, что Москва позволит это лишь при одном условии, а именно если Европа сформирует свой союз вокруг россий­ского ядра и под гегемонией России. Это условие совершенно неприемлемо для западноевропейских стран, что означает, что если плану Маршалла не удастся привести Европу к объеди­нению, то скорее всего союз будет образован странами, лежа­щими к западу от пределов советской сферы влияния.

Если российское препятствие европейскому союзу стало более труднопреодолимым, то британское препятствие, по-

А. Дж. Тойнби

видимому, преодолеть теперь легче. Любой проект объеди­нения Европы угрожает вырасти в дилемму для Великобри­тании. Если бы ее континентальные соседи сформировали панъевропейский союз или хотя бы союз более узкий, запад­ноевропейский, Великобритания вряд ли смогла бы позволить себе остаться вне его. Однако ей также трудно было войти в европейский союз ценой разрыва своих связей с заокеански­ми англоязычными странами: Соединенными Штатами и заокеанскими членами Содружества наций. Эта дилемма, правда, не возникает, если союз, в который предложено всту­пить Великобритании, будет поддержан Соединенными Шта­тами и рассчитан на то, чтобы служить основой для более тесных отношений между объединенной Европой и Амери­кой. Собственно, Великобритании облегчают дело именно те намерения и предложения плана Маршалла, которые совер­шенно неприемлемы для Советского Союза. Условия плана Маршалла позволяют Великобритании взять от обоих миров лучшее: она сможет войти в ассоциацию со своими соседями на Европейском континенте без риска усложнить отношения с партнерами за океаном; а европейский союз при этих усло­виях может быть уверен в искренней поддержке Велико­британии.

Однако можно ли считать слово «объединение» верным обозначением для целого созвездия сил, которые мы рассмат­риваем? Не точнее ли употребить слово «разъединение»? Ибо если Восточная Европа будет ассоциирована с Советским Союзом под его гегемонией, а Западная Европа — с Соеди­ненными Штатами под руководством Америки, то разделение Европы между этими двумя титаническими неевропейскими державами явится, на взгляд европейцев, самой значительной характеристикой новой карты мира. Не приходим ли мы к выводу, что Европе уже не по силам вернуть себе прежнюю позицию в мире, преодолев разъединение, которое всегда было ее погибелью? Мертвый груз европейской традиции стал сейчас легче перышка, ибо Европе уже не придется ре-

Цивилизация перед судом истории шать собственную судьбу. Ее будущее находится в руках двух гигантов, которые ныне затмевают ее.

План Маршалла устраняет еще одно из тех препятствий объединению Европы, о которых мы упоминали. Тенденция индустриальной системы к расширению масштаба своих опе­раций до общемирового уровня определенно дает аргументы против простой региональной европейской группировки. Если план Маршалла принесет ожидаемые плоды, то это в конце концов поможет спасти страны Западной Европы, встроив их в экономическую систему, которая группируется вокруг Со­единенных Штатов и как результат будет охватывать весь мир, за исключением советской сферы; ибо западноевропейские страны приведут за собой свои африканские и азиатские вла­дения и протектораты, а Соединенные Штаты — латиноаме­риканские страны и Китай, и можно рассчитывать, что при этих условиях к союзу присоединятся и члены британского Содружества наций. При таком размахе экономических опе­раций европейский союз, даже если бы он охватывал всю Европу целиком, был бы не более эффективен как экономи­ческая единица, чем национальное государство «город-госу­дарство» типа средневековой Венеции. С экономической точ­ки зрения дело выглядит таким образом, как будто Пан-Европа стала уже анахронизмом, еще не будучи созданной; и, пожалуй, европейцам не стоит сожалеть о том, что Пан-Европа оказалась мертворожденной, если им предлагается альтернатива войти в почти всемирную ассоциацию. Если некогда бесспорному господству Европы в мире суждено стать лишь преходящей исторической достопримечательностью, обреченной на гибель, то план Маршалла по крайней мере дает Западной Европе утешительную возможность по-христиански похоронить свое почившее в Бозе превосходство. Эвтаназия, однако, это не выздоровление и не воскрешение. Сужение Европы после Второй мировой войны можно безошибочно считать свершив­шимся фактом.

<< | >>
Источник: Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад: [пер. с англ.] / Арнольд Дж. Тойнби. - М.,2011. - 318, [2] с.. 2011

Еще по теме ЕВРОПА СУЖАЕТСЯ:

  1. ЧАСТЬ II. Сравнительные правовые аспекты: административная юстиция в Центральной Азии и Европ
  2. Кучерена А.Г.. Адвокатура: Учебник. — М.: Юристъ,2004. - 351 с., 2004
  3. Содержание
  4. Виды иска в административном судопроизводстве на примере Германии
  5. Предисловие
  6. Абляев Сергей Вячеславович. СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ МЕХАНИЗМА УСТОЙЧИВОСТИ ФИНАНСОВО-КРЕДИТНЫХ УЧРЕЖДЕНИЙ РОССИИ. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора экономических наук. Москва - 2010, 2010
  7. Антонов Павел Юрьевич. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ МЕТОДОВ НЕСОВЕРШЕННОГО ХЕДЖИРОВАНИЯ ФИНАНСОВЫХ ОПЦИОНОВ. Диссертация на соискание ученой степени кандидата экономических наук. Москва - 2004, 2004
  8. I. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
  9. II. ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИОННОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
  10. III. ОСНОВНЫЕ НАУЧНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА ПО ТЕМЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
  11. Оглавление
  12. Введение
  13. Глава 1. Теоретические аспекты развития срочного рынка и методов хеджирования